Генрих Гейне

on

Упасть, чтобы подняться

original

Генрих Гейне родился в бедной еврейской семье в Дюссельдорфе в 1797 году. Он является одним из самых известных поэтов «романтической эпохи». Кроме того, именно благодаря Гейне получил известность такой литературный жанр, как фельетон (сатирический жанр художественно-публицистической литературы, высмеивающий порочные явления общества).

Его еврейское происхождение позволило с самого раннего возраста познавать историю израильского народа, что впоследствии помогло Гейне с необычайной легкостью в стихах
насмехаться над Давидом, Аароном, Соломоном и Божьим народом. Жизнь немецкого поэта была очень тяжелой, заполненной большим количеством нецеломудренных, богохульных стихов:

Мне верится не очень
Поповским словесам.
Я верю в Ваши очи,
Как верят в Небеса.

Мне Божий гнев не страшен,
(Какой в молитве прок?)
Поскольку сердце Ваше —
Единственный мой Бог.

Мне в россказни не верится,
Что есть, мол, ад и бес,
Но в Ваше злое сердце
И глаз холодный блеск.

До 1827 года.

Проходя обучение в Берлинском университете, Гейне познакомился с Гегелем — известным философом-безбожником. Это не помешало Генриху Гейне принять крещение в 1825 году: в то время дипломы выдавались только христианам.

В 1830 году из-за своих политических взглядов поэт вынужден был покинуть Германию и поселиться в Париже, где все так же продолжал грешить, но у Бога свои планы, и в 1846 году у Гейне начался прогрессирующий паралич. Со временем эта болезнь приковала Генриха к постели. Бог просто заставил его остановиться и подумать о жизни, ее смысле.

После нескольких лет, проведенных на кровати, стихи поэта изменились:

heine

Довольно! Пора уж забыть этот вздор,
Пора бы вернуться к рассудку!
Довольно с Тобой, как искусный актер,
Я драму разыгрывал в шутку!

Расписаны были кулисы пестро.
Я так декламировал страстно,
И мантии блеск и на шляпе перо,
И чувства — все было прекрасно.

Но вот, хоть уж сбросил я это тряпье,
Хоть нет театрального хламу,
Доселе болит еще сердце мое,
Как будто играю я драму.

И что я поддельною болью считал,
То боль оказалась живая —
О Боже, я раненый насмерть играл,
Гладьятора смерть представляя!

За полтора года до своей смерти немецкий поэт писал: «Я был молод и горд, и мое самомнение было приятно затронуто, когда я узнал от Гегеля, что не Бог царствует на небесах, как уверяла моя бабушка, но что я сам являюсь здесь на земле Богом. Эта безумная гордость отнюдь не имела пагубного влияния на мои чувства, а напротив, возвысила их до героизма…Отныне я ведь сам был живой закон морали и источник всякого добра и всякого права…

Я уже больше не мстил моим врагам, так как в сущности у меня не было больше врагов…для меня существовали теперь только неверующие, сомневавшиеся в моей божественности…Как не было у меня врагов, так не было и друзей, а были лишь верующие, верившие в мое величие… Но расходы на представительность божества, которое не хочет скупиться и не жалеет ни себя, ни своего кошелька, огромны; чтобы прилично играть такую роль, необходимы, главным образом, две вещи: много денег и много здоровья.

К сожалению, случилось, что в один прекрасный день — в феврале 1848 г.— обе эти принадлежности истощились у меня, и моя божественность через это забастовала. К
счастью, достопочтенная публика была в это время занята такими крупными, неслыханными, баснословными зрелищами (речь идет о Французской революции 1848 года), что могла и не заметить перемены, произошедшей тогда с моей маленькой особой…это был, действительно, свет на изнанку.

Будь я в это безрассудное, стоявшее вверх ногами время разумным человеком, то, наверно, потерял бы свой разум, благодаря этим событиям; но с таким сумасшедшим, каким я был тогда, должно было случиться обратное — и странное дело! именно во дни всеобщего безумия, ко мне снова вернулся разум! Подобно многим другим павшим богам
этого периода разрушения, мне тоже пришлось плачевно отречься от власти и снова вернуться в положение частного человека. Это было, впрочем, самое умное, что я мог сделать, я возвратился в низменный круг Божьих творений и снова преклонился перед всемогуществом высшего Существа, которое управляет судьбами мира сего и которое отныне должно было руководить и моими собственными земными делами.

Эти дела, пока я сам был своим провидением, пришли в очень запутанное состояние, и я был рад передать их в ведение небесного Охранителя, который, при своем всеведении, мог заботиться о них гораздо лучше меня…я уже больше не пекусь о благе целой общины, не подражаю, как обезьяна, божеству; моим прежним клиентам объявим я с набожным смирением, что я не более, как жалкое человеческое существо, вздыхающее творение, которое не имеет больше ничего общего с управлением мира, и что впредь, в минуту горя или нужды, им следует обращаться к Господу Богу, иже есть на небесах, бюджет которого так же неизмерим, как и Его благость…

Я просто бедный человек, который, сверх того, еще не совсем здоров, и даже очень болен. В этом состоянии для меня является истинным благодеянием то, что в небе есть некто, перед кем я могу постоянно изливаться в бесконечных жалобах на свои страдания, в особенности после полуночи, когда Матильда предается отдыху, в чем она часто сильно нуждается. Слава Богу, в эти часы я не один, и могу, не стесняясь, молиться и хныкать, сколько угодно, и могу изливать душу перед Всевышним, и поверять Ему многое такое, что мы обыкновенно не говорим даже
собственной жене.»
(Париж, 1854, Генрих Гейне,«Признания»)

Взято из журнала “д’ВЕРЬ” No2, ИЮЛЬ, 2012

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s