Книга «Верю в бессмертие» — Н.Е.Бойко — Глава 1

Предисловие

Народу Божьему нашего братства имя Николая Ерофеевича Бойко стало известно с 1968 года, когда его фамилия появилась в списках узников, осужденных за веру в Иисуса Христа. С первого дня обращения к Господу он с радостью исповедовал имя Иисуса Христа всем людям, за что неоднократно лишался свободы. Одному Богу известно, сколько издевательств претерпел Николай Ерофеевич в неволе. Его лишали свиданий, не отдавали писем и в буквальном смысле уничтожали, сажая в камеру—холодильник в то время, когда у него было воспаление легких.

Но, по неизреченной Своей милости, Господь сберегал жизнь Своему слуге. Он оставался непреклонным и не шел на сотрудничество с гонителями.

Живым отпускать Николая Ерофеевича на свободу гонители не намеревались, а дорогой брат с помощью Божьей выжил, остался верным в огне невероятных испытаний и, по молитвам народа Господнего, в 1988 году был дарован независимому братству.

15 лет свободы Николай Ерофеевич провел в ревностном служении: сколько было сил — нес пресвитерское служение, был членом межобластного совета и ответственным служителем по делу домостроительства в Одесском объединении МСЦ ЕХБ.

Его глубоко почтенный 82-летний возраст — яркое доказательство того, что жребий наш всецело находится в руках Господа и вовсе не условия существования определяют длительность жизни, а лишь Божья воля. Несмотря на суровый путь, он достиг рубежа большей крепости и отошел к Господу как и насыщенные днями патриархи. Земная брань его закончилась победно.

Глава I

Родился я в небольшом селе Прибужаны (3 км. от города Вознесенска) Николаевской области. Фактическую дату моего рождения мама не помнила. Уточнить не удалось, так как в гражданскую войну архив был сожжен. Позже выяснилось, что я родился в один день с далекой родственницей, а это значит: 26 февраля 1923 года, но в моих документах дата рождения значится: 9 января 1922 года, потому что я ее назвал произвольно, когда хотел поступить в техникум.

Детство мое было трудное. В 1933 году на Украине свирепствовал голод. Четверо детей в нашей семье умерли младенцами. Живыми остались я, две сестры и брат. Родители мои считали себя православными, но в Бога не верили. Не помню, чтобы они говорили нам о Боге или учили молиться. Мне сказали, что Бога нет, и я в это поверил. О верующих не слыхал, никогда с ними не встречался и, можно сказать, не интересовался.

Первые три года в школе я учился средне, а с 5 по 7 класс вышел в отличники. Меня избрали старостой. Затем я вступил в комсомол и стал секретарем комсомольской организации. В мои обязанности входило: собирать взносы, проводить тематические беседы, планировать различные мероприятия, посещать церковь: нет ли среди молящихся комсомольцев.

Окончив школу, я очень хотел поступить в Херсонский морской техникум на штурмана дальнего плавания. Конкурс был большой, к тому же обучение — платное, а в семье денег не было почти никаких. Пришлось со своей мечтой расстаться. Окончил я простое техучилище и работал в керамическом цехе.

Родители мои с утра до ночи изнемогали на колхозных полях. Изо всех сил я старался и много помогал им по хозяйству. Иногда даже заменял маму на кухне: что-то простенькое варил для семьи.

8 июня 1941 года Вознесенский райвоенкомат призвал меня в армию. 11 июня я прибыл в артиллерийскую часть, которая дислоцировалась в городе Лида, недалеко от польского города Белосток. На усадьбе богатого помещика располагалась полковая школа, где я проучился всего десять дней. В субботу вечером, 21 июня, ни о чем не тревожась, мы смотрели кино, а ранним воскресным утром нас разбудила автоматная очередь выстрелов и взрывы бомб, бросаемых немцами с самолетов…

На улице не стихал истерический крик. Некоторые солдаты выскочили на поляну, где мы маршировали в предыдущие дни и попали под ожесточенный обстрел: кого убило, кого ранило… Выбежал на улицу и я. Немцы с самолетов бросали зажигательные фосфорные бомбы и безостановочно стреляли, подкашивая солдат. Я метался вокруг большого дерева, уворачиваясь от пуль. Из офицерского состава живым остался только дежурный майор, он был с нами в полковой школе. Остальных офицеров (они жили в поселке) за ночь перерезали.

Воинские части отступали, а уцелевшие солдаты оставались в школе. На третий день майору удалось связаться с начальством, и нас ночью вывели из городка. В дорогу выдали несколько пачек пшенного концентрата и предупредили, чтобы ни в коем случае ни в один дом не заходили и не просили ни пить, ни есть, так как озлобленные местные жители убивали русских солдат.

Съестные запасы быстро кончились. Мы шли голодными. На пути встречались убитые, но я по совести не мог брать у них уцелевший паек, а заходить к жителям боялся.

Впереди нас шли на прорыв солдаты с оружием, они отстреливались, а за ними проскакивали мы. Десять дней я шел пешком без сна и без еды. Научился спать на ходу. Не дойдя до Минска километров шесть, я зашел в крайний домик какого-то села.

«Сынок, тут полно немцев!» — в ужасе всплеснула руками хозяйка.

«Нет ли у вас одежды переодеться?» — попросил я.

Она дала какие-то брюки и рубашку и посоветовала идти через село, потому что кругом — топкие болота.

Село длинное. Улица широкая. Насвистывая какую-то песенку, я шел вприпрыжку, делая вид, что местный.

Солнце поднялось уже высоко, когда я прошел полсела.

Вдруг сзади слышу: «Halt!» Я понял, что окрикнули меня, но не подал виду.

— Russ halt! — крикнули еще громче и настойчивей.

Я оглянулся.

— Коmmen, коmmеn! — сказал немец и жестом руки потребовал подойти к нему.

Я подошел.

— Soldat?

— Нет, — обманул я.

Он моментально снял с меня кепку, а я — острижен…

— Soldat, soldat! — и привел меня к небольшому домику.

Приказал сесть.

Как только я сел, сразу уснул. Проснулся лишь вечером, и то от сильного удара. Видно, меня долго били, я чувствовал удары, а пробудиться не мог. Немец указал мне на колонну пленных. В ней стояли и гражданские, и военные, среди которых было много из командного состава и рядовых солдат.

Нас гнали до Бреста через Барановичи, Слоним, Волковыск. В городе немного задержали и поездом отправили в Германию. Прибыв в город Кюстрин, нас построили в шеренги по 5 человек и присвоили каждому пленному номерной знак.

— Коммунисты есть? — спрашивали через переводчика.

Молчание.

— Комиссары? Командиры? Никто не вышел.

— Комсомольцы есть?

Я за это время настолько истощал и утомился, что не хотел жить. Думал: пусть лучше расстреляют, и поднял руку. За мной еще несколько человек робко подняли руку, и мы вышли вперед.

Немцы пошли по рядам изможденных пленных, тщательно всматриваясь в лица и без труда вывели еще 85 человек! По лицу не трудно определить, кто есть кто.

Затем переправили нас в концентрационный лагерь «Sachsenhausen» (недалеко от г. Ораниенбурга). Туда сгоняли всех командиров, коммунистов. Кормили брюквой, турнепсом. Выдавали 300 г. хлеба на день. Выпекали его, примешивая свеклу и опилки.

На работу выводили разгружать баржи со стройматериалами: носили цемент в мешках, кирпичи перебрасывали на берег, по цепочке передавая друг другу. Одеты мы были в старые зеленые шинели и гимнастерки, которые носили солдаты еще при царе. Истощенные — кожа и кости, без преувеличения. Шинель висела на нас, как на чучелах. В них невозможно было двигаться. Мы снимали их и работали в одних гимнастерках. От сырости, холода и голода люди умирали как мухи. Видеть умирающих от голода — не приведи Господь, какая это ужасная смерть! Умирали и от побоев.

Жизнь для меня потеряла всякий смысл, но, несмотря на безысходность, в эти тягостные годы я о Боге не думал, потому что меня убедили, что Его нет.

А время шло. Силы мои таяли. В очередной раз мы носили с баржи на берег мешки с цементом. Мне было всего 18 лет, но я был настолько истощен, что мешок цемента по весу был тяжелее меня. Два еще крепких пленных (они только прибыли) положили мне на спину мешок, и я, еле переставляя ноги, пошел. Ближе к берегу мешок меня «повел», я зашатался. Чувствую, сейчас упаду, и мешок меня придавит. Как я ни старался удержаться на ногах, все же рухнул. Мешок упал рядом, лопнул, цемент рассыпался. Конвоир, увидев такую картину, подскочил ко мне с автоматом, на конце которого был штык. Он пронзил бы меня насквозь, если бы я, собрав последние силы, не увернулся. Штыком он все же достал меня и проткнул мне ногу выше колена. Сгоряча я побежал. Немец вскинул автомат. Пленные закричали в голос, и он не спустил курок. И только тут я ощутил, что по ноге стекает кровь… Оторвав со спинки гимнастерки полосу, я перевязал рану и занес, конечно, инфекцию. Пошло заражение.

В концлагере не было ни врачей, ни санитаров и никаких медикаментов. Рана не заживала. Я не мог уже выходить на работу. Понимал, что жизнь моя приближается к концу… Но я же такой молодой!.. — жалел я сам себя. Для чего, вообще, человек живет? Есть ли смысл жить? Эти и многие другие вопросы вставали в моей душе, томили, но ответа на них я не находил.

«Лучше уйти из жизни, чем так мучиться!» — толкала на самоубийство назойливая мысль. А сердце бунтовало: «Зачем умирать так рано? Клоп и тот живет 300 лет! Неужели человек — такое разумное существо и должен так безумно кончать жизнь?!» Внутри меня нарастала борьба и тревожил какой-то, еще до конца не осознанный, поиск смысла жизни.

Зима 1941 — 1942 гг. в Германии выпала холодная. Лагерь наш скрывался в лесной глуши. Мы находились в постоянном оцеплении конвоя. В бараке — промозглый холод, топить нечем. Начальник концлагеря выгнал всех инвалидов собирать в лесу щепки, хворост. Я еле передвигался с палочкой, но и меня заставили собирать. Те, кто был здоровьем покрепче, заносили охапки хвороста в барак к топкам печей. Сдвигая в кучи палкой сухие ветки, я изредка нагибался, чтобы поднять ветку покрупнее, и так потихоньку шел. И вдруг под кустом мелькнула какая-то грязная бумажка. Я склонился и поднял сложенный в несколько раз листок. На всякий случай решил его развернуть и, если пустой, бросить. Осторожно, чтобы не разорвать мокрый листок, развернул — что-то написано, причем по-русски! Оглянулся: не видит ли кто? И стал читать: молитва «Отче наш»! От темени головы до подошвы ног, по всему телу пробежала необъяснимо радостная дрожь. Читал, поглощая буквально каждое слово. Эта молитва меня сразила. Я заплакал. Значит, у обреченных, таких как я, людей, есть на небесах Отец! От этой мысли я ощутил внутреннюю силу, какой раньше не знал. Неведомое мне чувство радости заливало мою исстрадавшуюся душу.

До сих пор я не нахожу слов, чтобы передать то блаженство духа, которое я ощутил в тот момент, когда держал этот невзрачный листок с бесценными словами! Есть Бог! — ликовало мое сердце! Есть Бог! Это был поворотный момент в моей жизни. Я не мог назвать случайностью бесценную находку!

Если бы я нашел эту молитву на немецком языке — что удивительного в этом? — Германия. Но найти молитву на русском языке здесь, в глубоком немецком тылу, — это же чудо! Ясно, что только русский пленный мог привезти ее на эту землю скорби. И, кто знает, не умирая ли, несчастный выпустил ее из рук?! Пути Господни неисповедимы!

Бережно сложив влажный листок, я спрятал его в кармане гимнастерки. Придя в барак, первым делом выучил эту молитву наизусть: листок могут отнять, а из памяти — кто похитит? И не только выучил, но утром и вечером молился этой Божьей молитвой. Это было мое первое осознанное обращение к Богу. Я даже боялся забыть помолиться. Повторяя слова этой необыкновенной молитвы, я чувствовал, как нежно Господь касается моего сердца.

Несколько дней я старательно, без ошибки повторял ставшие мне дорогими слова, а потом стал вдумываться в их смысл. Какая-то сила исходила из каждого слова!

«Отче наш…» — значит я больше — не сирота, всеми забытый!

«Сущий на небесах…» — вот, где живет мой Бог! Почему я раньше об этом не знал? Растроганный до глубины души, я решил, что имею право открыть Богу свою нужду.

«Господи! Если Ты есть, то спаси меня, — вырвался стон из моей души. — Если Ты есть, помоги мне, Ты видишь мое состояние: еще немного, и жизнь моя оборвется…»

Не зная ничего ни об учении Христа, ни о том, что Бог отвечает на молитвы, я все же ожидал, что в моей жизни что-то изменится. Судя по обстановке в лагере, глядя на ежедневно умирающих заключенных, немыслимо было ожидать медицинской помощи, но прошло совсем немного времени, как вдруг переводчик, войдя в барак, объявил: «Всем инвалидам, калекам и больным — на прием к врачу!»

Сердце мое радостно и уверенно затрепетало: «Это Бог ответил на мою молитву!»

Выстроился весь горемычный народ и по очереди входил к врачу. Из всех больных врач назначил на операцию четверых, в том числе и меня. Дня через три нас погрузили в прицеп трактора и повезли под конвоем в госпиталь. Хирург обработал мою рану, наложил повязку и приказал: «Не развязывай».

Я послушно ходил с этой повязкой, пока она не стерлась.

Молитву «Отче наш» я не забывал, и заметил, что после молитвы мне становилось стыдно ругаться, курить — совесть судила. Бросил я курить, старался не ругаться — и совесть успокоилась. Позже я понял, что это Дух Святой обличал меня за плохие поступки.

Через несколько месяцев после операции приехал в лагерь бауэр (фермер) и у начальника попросил пленных для уборки картофеля. «У меня одни инвалиды, кто пойдет, забирай…»

Пленные, конечно и я, радостно засуетились в надежде, что на поле удастся поесть картофель. Две недели нас возили на уборку. Для меня в тот год сырой картофель казался вкуснее, чем жареный, — до такой степени я был истощен. Во время работы мы вытирали сырые клубни полой шинели или рукавом рубашки — и ели. К обеду хозяин специально для нас варил картофель «в мундирах», — какое это было неслыханное лакомство! Пленные заметно окрепли, но, увы! уборка закончилась…

Поскольку я оставался нетрудоспособным, меня и еще нескольких пленных отправили в концлагерь «Сименсштадт». В этом тоже сказалась милость Божья и, конечно, ответ на мои молитвы.

Здесь нас, беспомощных и истощенных инвалидов, гоняли три километра пешком на завод. Можешь не можешь, но ты должен строить щитовые деревянные бараки. Хозяин завода, фабрикант, был заинтересован, чтобы худо-бедно, но рабочие давали продукцию, поэтому нас кормили чуть лучше. На завод привозили обед. Никто меня не наставлял, но сердце побуждало просить благословение на пищу. Я в присутствии всех склонялся на колени, молился, а потом ел. После еды — благодарил Бога за пищу.

Немец, привозивший обед, заметил, что я молюсь, и принес мне словарь, чтобы как-то объясниться. (Но я еще со школьной скамьи знал немного немецкий язык. В лагере иногда попадались немецкие газеты, и я занимался самообразованием. Постепенно освоился и знал, что происходит на фронте, рассказывал об этом товарищам по несчастью.)

«Ты веришь в Бога?» — удивился немец.

«Да», — ответил я односложно, потому что с ними любой контакт был запрещен. Чуть позже он принес мне на русском языке религиозную книгу какого-то католика. В ней говорилось о Христе, но, как я позже понял, настолько искаженно, явные небылицы, которые я по неведению принял за чистую монету, — другого-то, истинного, я ничего не знал.

Долгое время нас продержали на строительстве бараков. Строили так: сначала подготавливали площадку, затем забивали сваи. На сваи клали балки, а на них уже собирали щиты.

Начальник разговаривал с рабочими по-немецки, но никто его не понимал. Пленные смотрели на него с недоумением, не зная, что делать, а он бил их прикладом.

«Николай, чего он хочет от нас, переведи. За что он нас бьет?» — попросили ребята.

Я возьми, да скажи: «Берите лопаты, подгоняйте вагонетки и расчищайте площадку для строительства».

Ребята, довольные, принялись за дело. От начальника это не ускользнуло.

— Ты понимаешь по-немецки?!

— Немного.

— Пойдем, будешь у меня переводчиком.

С тех пор я переводил все распоряжения начальника и работал с ребятами наравне.

А тут сбежал лагерный переводчик (он был родом из Москвы). Начальник лагеря приказал мне быть переводчиком. И я переводил: на работе, в лагере и в больнице. Больные приходили к врачу, а он не понимал, на что они жалуются.

* * *

В 1943 году в лагере появился человек в немецкой военной форме, но говорил чисто по-русски, чему мы немало удивились и даже насторожились.

«Объяви по лагерю, чтобы все пришли на место сбора, сейчас будет собрание».

Я объявил.

Оказалось, это был русский офицер, власовец. Он вербовал пленных на фронт. «Кто желает идти во Власовскую армию, подавайте заявления», — предложил он и пообещал временами наведываться в наш барак.

Кое-кто уже подал заявление. Я стал их отговаривать. (В то время в моем понимании уже четко сформировалось убеждение: если ругаться — грех перед Богом, то тем более убивать.) «Вы что? Это ж убивать своих, брат брата?!»

Пленные от безысходности готовы были на все, лишь бы вырваться отсюда. «Я выйду, немного окрепну и непременно убегу к

своим…»

«Оттуда убежать труднее, чем отсюда», — отговаривал я других и сам не хотел показываться на глаза власовцу. Как только он появлялся в бараке, я уходил в самый дальний угол и прятался. Меня искали, кричали: «Куда девался переводчик?» Я не отзывался. Несколько раз меня не находили и мне сходило это с рук. Однажды все-таки меня разыскали в моем укрытии и привели в кабинет начальника.

— Ты почему прячешься?

— Не хочу вербоваться в эту армию, — откровенно признался я.

— Так ты что? Большевик? Коммунист? — И началось!

Хотя я был и переводчиком, но меня крепко избили.

— Завтра выходишь на работу, большевик! — приказал начальник.

Пришел я в барак, стал рассуждать: ходить я могу, нога мало-помалу зажила. Выйду на работу, и они меня в дороге пристрелят, как коммуниста. Я стал усиленно молиться Богу. Не один раз я видел, как чудно Он меня защищает, но смерти все равно боялся… Молился я почти всю ночь: Господи, сохрани меня.

Утром вместе с бригадой я стоял на вахте. Там меня встретил шеф кухни: «Ты куда?» Я объяснил, что произошло. Он попросил бригадира не выводить рабочих за вахту, а сам побежал в штаб.

«У меня нет переводчика на кухне! Я уже замучился: говорю взять одни продукты, приносят другие. Пусть Бойко поможет мне…» — и выхлопотал меня.

На кухне я окреп физически, и меня потянуло на родину. Из газет я знал, что наша армия подошла уже к Одеру. А тут еще паренек из Ленинграда меня утвердил в намерении бежать: «Знаешь, как только наши перейдут Одер, немцы или нас расстреляют, или к американцам отправят. Лучше уйти…»

Стараясь не вызвать подозрений, мы осторожно готовились к побегу и в один вечер сбежали… В нас стреляли, но мы были достаточно далеко, пули нас не настигли. Бежали всю ночь. Днем шли осторожно, так как на нас — пленная одежда.

Но когда увидели, что немцы сами в панике разбегались кто куда, не обращая на нас никакого внимания, пошли смелее.

Перешли линию фронта! Увидели своих, русских!

Встретившись со своими солдатами, объяснили, откуда мы. Да и глядя на нашу одежду, нас не трудно было понять. Солдаты отправили нас в тыл к командиру. Там меня определили в артиллерийский полк, и я пошел с нашими войсками на Берлин.

Удивительно, но я встретился с пленными того лагеря, откуда я бежал. «Ты живой?! Не может быть! Мы видели ваши трупы!» Оказывается, лагерное начальство, чтобы устрашить оставшихся пленных, притащили к лагерю два трупа. «Кто будет бежать, тех ожидает такая же участь!» — пригрозили они.

В этот раз я отчетливо понял, что Господь слышал мои молитвы и отвечал на них. После этого я стал смотреть на жизнь совершенно иначе.

* * *

Кончились ужасные годы войны. Все солдаты мечтали об одном: поскорее вернуться на родину, к семье, к родным и близким! В основном все уезжали, лишь некоторых еще задерживали в Германии.

В декабре 1945 года военное командование совершенно неожиданно сообщило, что на меня, как на изменника родины, заведено уголовное дело.

Капитан, ведущий следствие, в материалах дела писал: «Бойко с оружием в руках добровольно сдался в плен…»

«Извините! — возразил я. — Как вы, офицер, можете писать такую ложь?! Я попал в плен, не пройдя даже курс молодого бойца. Присяги не принимал — мне не имели права выдавать оружие! К тому же, перед началом войны даже принявшим присягу давали винтовку одну на троих!»

«Ты был комсомольцем и должен был найти оружие, застрелиться, но не сдаваться живым в плен!» — заявил офицер.

«Это другое дело! Но зачем писать: “с оружием добровольно сдался в плен”?..»

Объяснять было совершенно бесполезно. Суд вынес приговор: «15 лет каторжных работ, 5 лет ссылки и 5 лет поражения в правах».

Отбывать срок наказания меня отправили в Воркуту.

Милосердный Господь! Как бы я все это пережил, если бы не встретился с Ним, если бы не научился молиться Ему! Не было дня, чтобы я не взывал к Нему. Я был убежден, что Бог есть! Что Он слышит мои молитвы и знает, как несправедливо меня осудили. Сознание того, что Божья рука ведет меня по неведомому пути, утешало меня, потому ни разочарования, ни сожаления у меня не было.

Книга «Верю в бессмертие» — Н.Е.Бойко — Глава 2

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s