Книга «Верю в бессмертие» — Н.Е.Бойко — Глава 5

В 1961 году Бог воздвиг в нашей стране великое пробуждение Своего народа. Вознесенская группа верующих радостью откликнулась на призыв Господа через Инициативную группу. Включилась в ходатайства о созыве Чрезвычайного съезда церкви ЕХБ, от всего сердца приобщившись к гонимому братству, к его страданиям и трудностям.

С безудержной яростью ополчился враг душ человеческих на скорбящих о разрушенных святынях Господних. Я встречался с одним из братьев, возревновавшим о деле пробуждения, мы обменялись адресами. В 1962 году арестовали, и ко мне нагрянули с обыском: начальник КГБ г. Николаева, зам прокурора г. Вознесенска с сотрудниками милиции.

— Муж приезжает на обед домой? — выясняли у жены непрошеные гости.

— Нет.

— Почему?

— Далеко ездить.

Начальник КГБ дал команду сотрудникам милиции, вызвали меня с работы, посадили в «бобик» и, как ни чем не бывало, выпустили у калитки.

— Зачем обманываешь, что муж не приезжает на обед? — дерзкой усмешкой упрекнул он жену.

— Вы его привезли, вот он и приехал, — спокойно ответила жена, хотя взгляд ее был встревожен.

— Приступайте к обыску! — приказал начальник КГБ своим сотрудникам.

— У вас есть санкция прокурора? — пытался я остановить их.

— С нами зампрокурора — и этого довольно!

— Даже в присутствии самого прокурора, и то нужно официальное разрешение.

— Пришлите понятых! — не обращая внимания на протесты, распорядился начальник КГБ. — А вы,— указал он на меня и жену,— приберите детей к рукам!

Мы усадили детей на кровать рядом с собой. Начальник сел за стол, вынул из кармана пачку сигарет и демонстративно закурил.

— Прошу вас в моем доме не курить…

— Я нахожусь на рабочем месте и имею полное право делать, что захочу!

— В своем кабинете — да, а в моем доме не имеете права, да еще в присутствии малых детей.

— Мне положено!

Милиционер привел понятых — наших соседей.

— Сядьте за стол напротив, — позвал меня начальник КГБ.

Я сел. Он начал писать. Затем сделал глубокую затяжку и с каким-то диким наслаждением выпустил весь дым мне в лицо.

— Вам должно быть стыдно так вести себя в чужом доме. Вы человек с высшим образованием, зачем сами себя унижаете?

— Мы с тобой еще поговорим! — заносчиво пригрозил он мне. — Приступайте к обыску! — поторопил он подчиненных.

— Без санкции не делайте обыск! — снова возразил я. — И понятых не вовлекайте в беззаконное дело.

Уверенные в своей правоте и безнаказанности, они тщательно обыскивали каждую щель в доме и на чердаке. Заглядывали в печь, в поддувало, что-то искали в золе. Штырями протыкали землю в огороде.

Всю духовную литературу, послания Инициативной группы, переписанные мной книги И. В. Каргеля, несколько общих тетрадей со стихотворениями и гимнами, конспекты проповедей и духовных заметок, которые я составлял, читая Библию в Воркуте, фотографии — все изъяли. Я по неопытности не ждал обыска и не позаботился спрятать дорогие мне книги.

* * *

В августе 1962 года гонимое братство облетела скорбная весть: в г. Николаеве скончался на допросе в КГБ служитель Божий Николай Самойлович Кучеренко. Узнав об этом и видя, с какой циничностью и злобой производил в моем доме обыск начальник КГБ г. Николаева, я, молясь, приговорил и себя к такой же участи и принял внутреннее решение: лучше умереть, но остаться верным Господу.

Предположения мои были не напрасны. Вскоре после обыска меня увезли именно в Николаевский КГБ. По металлической лестнице поднялся я на 5-й этаж старинного здания. Следователь КГБ Гализдра ввел меня в кабинет и добродушным тоном попросил:

— Бойко, нам нужна твоя автобиография. Времени у тебя много, садись, спокойно напиши.

Пригласив к столу, он положил лист бумаги, ручку, а сам вышел.

Стал я писать, а потом помолился и сразу пришла ясная мысль: в этих стенах знают не только мою, но и биографию моего деда и прадеда.

— Ну, как пишется? — вошел следователь проверить, что я делаю.

— Не привык я писать такие вещи, да и для чего не знаю…

— Она нужна нам. Не спеша, восстанови в памяти все пережитое и опиши. Мы тебя не торопим, — и снова вышел.

Я сложил листок, на котором начал писать, порвал на мелкие кусочки и бросил в открытую форточку, — они разлетелись, как снег. А сам мысленно молился. Слышу, по лестнице кто-то бежит. Открыл дверь дежурный в военной форме. Посмотрел, что я сижу один, и также быстро побежал вниз.

Тихо. Я помолился: «Господи, умереть, так умереть, но помоги мне остаться Тебе верным…»

Послышались мерные неторопливые шаги. Вошел Гализдра.

— Написал?

— Да.

— Отдай мне.

— Я порвал и в форточку выбросил.

— Лжешь!

— Посмотрите.

Он выглянул.

— Там ничего нет.

— По-видимому, собрали внизу.

— Я должен тебя обыскать…

— Пожалуйста.

— Зачем порвал? — спросил он, ничего не найдя.

— Знаете, прежде чем сюда вызвать, вы знали все не только обо мне, но и о моих далеких родственниках.

— А-а! Ты вот как себя ведешь?! — изменился он в лице. — Ну, пошли!

Мы спустились на 3-й этаж, вошли в кабинет, где сидели замначальника КГБ и другой следователь.

— Садитесь, Бойко.

Сначала, чтобы я разговорился, задавали вопросы на отвлеченные темы: какая семья, где работаю, когда и как уверовал. А потом неожиданно:

— Где вы встречались с… — назвал фамилию арестованного брата, с которым мы обменялись адресами.

— На вопросы о моих единоверцах и о моем убеждении я отвечать не буду.

— Почему?

— Вы не имеете права вторгаться в мою внутреннюю жизнь, — спокойно но уверенно ответил я.

— Бойко, мы знаем, что вы хороший специалист, ваша фотография на доске почета… Почему вы не хотите дать нужную нам информацию? (Допрос ведут в Николаеве, а фото — в Вознесенске!)

— Я уже ответил.

— Вы же воспитывались в советской системе, были секретарем комсомольской организации, почему не хотите нам помочь? Скажите, вы встречались с Крючковым? Сколько раз были в Одессе?

— Отвечать на эти вопросы я не буду.

— Ты что, не знаешь, где находишься? — возмутился другой следователь.

— Знаю. В КГБ.

— Так вот, Бойко: отсюда тебя теперь ни один Бог не выпустит!

— Если нужно, Господь и отсюда выведет.

— Мы знаем, что ты отбывал срок, где белые медведи, а сейчас отправим туда, где «Макар телят не пас»!

— Даже там, где «Макар телят не пас», Христос Своих овечек пасет!

— До каких пор ты будешь нас мучить?! — стукнул он по столу кулаком.

— Вас трое, а я один — как я вас мучаю?

— До каких пор ты будешь здесь плясать? — в ярости стукнул он еще раз по столу.

— Я спокойно сижу на стуле…

— Бойко! Мы тебе покажем! — продолжали они угрожать.

— Скажите, пожалуйста, вы коммунисты? — спросил я.

— Да, — сбавив грозный тон, ответили они.

— А кто для вас Ленин?

— Вождь.

— А мой вождь — Иисус Христос, и за Него я готов не только страдать, но и умереть. А вы, когда вас никто еще не гонит, извратили и нарушили все законы вашего вождя: и Декрет, и Конституцию, — и стал по памяти цитировать основные тезисы из Декрета. Затем прочитал выдержки из брошюры академика Струмилина «Бог и свобода», изданной в Москве в 1960 году.

— Это пишет ваш человек…

— У нас — демократия, — снисходительным тоном сказал следователь.

— Почему же тогда вы говорите, что Бога нет — на площади, а верующим даже своих детей запретили приводить в молитвенный дом? От Львова до Владивостока все магазины переполнены атеистической литературой, но ни в одном не найти христианской газеты или книги! Почему?

— У нас — социалистическая демократия, и это нужно понимать…

— Вы истолковываете ее, как вам удобно.

Два дня прошло в таких беседах. На время обеда меня отводили к дежурному. Рядом — лестница в подвал. «Там, наверное, мучили брата Кучеренко», — предполагал я и внутренне готовился к той же участи.

Вечером второго дня следователь привел меня в свой кабинет на 5-й этаж, а сам ушел. Через время ввел мужчину и женщину, понятых.

— Я вас пригласил с улицы для того, чтобы вы, как свидетели, подписали акт, что этот человек отказывается давать какие-либо показания.

Пока следователь составлял акт, я разговорился с понятыми: «Я — верю в Иисуса Христа, а они (указал на следователя) вмешиваются в мою внутреннюю духовную жизнь, не имея по закону на это права, к тому же — церковь отделена от государства…»

«Неужели вы такой молодой и верите в наше время в Бога?!» — удивлялись понятые.

Я продолжал рассказывать о себе, о вере в Бога.

— Прекрати! — закричал следователь. — В стенах КГБ вздумал проповедовать!

— Вы только напишите, почему я отказался от показаний, — попросил я следователя.

Понятые подписали акт и ушли. А меня освободили только на следующий день утром.

— У тебя есть деньги на дорогу? — неожиданно спросил следователь.

— Нет.

— Вот тебе деньги на обратную дорогу и справка — предъявишь начальнику на работе. И не думай, Бойко, что Бог тебя освободил! Это — мы, ради твоих четверых детей. Но это — не последняя наша встреча. Мы тебя не оставим без внимания…

Вернулся я домой, жена — в скорби: ее посетил служитель, перешедший в нашу группу из зарегистрированной общины, и сказал: «Все, Валя… Николай не вернется…»

Оказывается, его в тот же день, что и меня, вызвали в городское отделение милиции. Какие беседы с ним вели, чем угрожали, он скрыл. Его отпустили в тот же день, и он сразу вернулся в зарегистрированную общину. Покаялся, что ходил к отделенным, и его приняли, но уже не служителем, а рядовым членом церкви.

О своих беседах в КГБ я рассказал церкви. «Как будем жить дальше? — спрашивали меня, — будем ли продолжать собираться?»

Богослужений мы не отменили. Церковь росла, дети славили Господа. С благовестием в села мы продолжали ездить. Из проповедников, можно сказать, был один я.

Нам угрожали, нас гнали, но нашу ревность по Боге никто не мог угасить — все пламенели любовью ко Христу. Церковь знала, что я приговорил себя к смерти. «Если страдать, так страдать, если умереть, так умереть, только бы остаться верным Господу!» — убеждал я братьев и сестер. Глядя на мою искренность и готовность, все были бодры, не унывали. Духовному росту общины содействовало и посещение одесских служителей. Они совершали у нас вечерю Господню.

Иногда нас посещал старший пресвитер ВСЕХБ по Одесской области А. Г. Квашенко. Он предупреждал церкви гонимого братства о грозящих опасностях. Рассказывал, какую неприглядную работу проводят служители ВСЕХБ и что они совместно с гонителями готовят против истинной церкви. Сообщал о рядовых верующих, которые сотрудничают с органами власти.

Все так и было. С 1962 по 1968 гг. я находился под пристальным вниманием сотрудников КГБ. За моим домом велась постоянная слежка. К этой работе подключили даже соседей.

Поскольку я работал в домоуправлении, которое располагалось в здании горсовета, то прибывшая из Николаева группа работников КГБ для наблюдения за мной работала и отдыхала в одном из кабинетов горсовета. Как только я появлялся, они пытались вступить со мной в разговор. Им, по-видимому, было поручено приглашать лекторов-атеистов, чтобы переубедить меня, бывшего атеиста и комсомольского работника. Я потерял счет, со сколькими лекторами беседовал.

Господь научил меня не полагаться на свой разум, а постоянно пребывать в молитвенном общении с Ним. Мысленно я всегда взывал к Господу и полностью полагался на Его Слово: «Когда же поведут предавать вас, не заботьтесь наперед, что вам говорить, и не обдумывайте; но что дано будет вам в тот час, то и говорите: ибо не вы будете говорить, но Дух Святой» (Марк. 13, 11). Вызывают ли на лекцию или ведут в кабинет на беседу — иду молюсь, сижу молюсь, идет беседа — я в непрерывном контакте с Господом: «Боже! Дай им понять, что они имеют дело не со мной, ничего не значащим человеком, а с Тобой! Прославь Свое великое имя!» И Дух Святой по Своему верному обещанию приводил в ничто их безбожные доводы.

— Как поживаете, Бойко? — приветливо спросил меня лектор (рядом стоял второй).

— Слава Богу!

— Неужели вы, советский человек, учились в советской школе и верите в какого-то Бога?

— Не только верю, но знаю и глубоко убежден, что Бог есть!

— Космонавты поднялись в космос и никакого Бога не видали!

— Меня это ничуть не удивляет.

— Почему? Весь мир торжествует.

— Вы опускаетесь глубоко в недра земли, поднимаетесь высоко в космос, а свое сердце, что под рубашкой, не знаете, а хотите увидеть Бога.

— Если бы Он был, то космонавты увидели бы Его.

— Скажите, у вас совесть есть?

— Есть, — отвечают.

— И разум?

— И разум есть.

— Тогда покажите мне вашу совесть и ваш разум. Не покажете, то кто вы тогда?

Лекторы молча переглянулись.

— Хирург с мировым именем может тщательно исследовать всего человека, но ни любви, ни страха, ни ума, совести, ни памяти не найдет и следа. В том-то и дело, человек не только материален, но и духовен, поэтому можете мне показать ни совести, ни ума. И Бога, дорогие вы не можете увидеть физическими глазами. Он — не материален. В Библии сказано: «Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине».

Другой коммунист в беседе со мной утверждал, что верит лишь в то, что видит.

— Вы же себя обманываете, — остановил я почтенного человека. — Скажите, вы Ивана Грозного, Петра Первого видели?

— Нет.

— Но верите, что эти люди когда-то жили?

— Верю, потому что история о них говорит.

— И о Боге ясно, доступно, обстоятельно повествуется в Библии, поэтому мы верим в Его существование. Вообще, человек многое воспринимает на веру, потому в нем есть душа.

— Никакой души нет! — поучительно возразил коммунист.

Бог устроил нас так, что мы можем говорить и мыслить одновременно. Я не знал, как разубедить его, и мысленно воззвал к Богу, и Он мне помог. Перед нами за окном красивое дерево.

— Будьте добры, скажите, это дерево живое?

— Ясно, что живое.

— И мы с вами — живые, но какая разница между деревом и нами?

Мой собеседник на минуту задумался.

— Я вам напомню очень простую истину, которую вам и мне преподавали в школе: человек — одушевленный предмет, а дерево — неодушевленный. Значит, есть и у вас, и у меня душа, и она бессмертна.

Этот высокий в обществе человек, конечно, знал эту элементарную истину, но враг душ человеческих через засилье атеистического воспитания вытравил в людях простое и верное мышление.

* * *

Вознесенская незарегистрированная община была частью гонимого братства, духовное попечение о которой нес Совет церквей. В наших краях проходили совещания служителей Совета церквей и областные общения. Меня, как ответственного за Вознесенскую церковь, приглашали на эти общения, и я старался не пропустить ни одной встречи.

Церковь наша участвовала в ходатайствах об узниках. Но о Майской делегации 1966 года в Москве я не знал, поэтому там и не был. Позже я узнал, как поступили гонители с верными защитниками дела Божьего, отстаивающими независимое от мира служение церкви.

В 1967 году в конце апреля меня, еще одного брата и двух сестер вызвали в горсовет. Работник КГБ из Николаева предупредил нас:

«Если вы еще раз соберетесь на свои моления и мы услышим, что хотите устроить митинг, мы вас найдем и арестуем! А тебя, — указал он на меня, — в первую очередь!»

«Собраний не прекратим — это наше право, а судить — судите, это — ваше право», — ответил я.

«Запомни, Бойко! Я с тобой разговариваю последний раз! Панькаться с тобой я больше не буду — в этом я тебя уверяю!» — жестко и категорично оборвал меня работник КГБ.

Кто бы мог подумать, что слова этого грозного человека так быстро сбудутся! Действительно тот наш разговор для него был последним! 1 мая после демонстрации он повесился в своей квартире. Его похоронили без всяких почестей.

* * *

Мои дети любили рассказывать стихотворения в собрании, хорошо их запоминали. Когда я возвращался с работы, они рассказывали мне, кто что выучил за день. Весной 1968 года старшая дочь вложила в учебник листок со стихотворением «Бог есть» и пришла с ним в школу. Одноклассники каким-то образом взяли его и, передавая один другому, с интересом прочитали. Потом стихотворение попало к преподавателю, та огласила его в учительской и, конечно, оно оказалось у директора школы. Он меня и вызвал по этому поводу.

— У вашей дочери нашли стихотворение религиозного содержания. Зачем она принесла его в школу? Вы знаете, что у нас в стране школа отделена от церкви?

— Я не заставлял ее это делать, она, по-видимому, забыла выложить этот листок.

— У нас религия не запрещена. Молитесь вы, взрослые, но не навязывайте детям своих убеждений.

— Не запрещена религия только на словах, а на деле за веру в Бога в тюрьмах и лагерях находятся много верующих именно в наши дни. Некоторых верных христиан, таких как Николай Кучеренко из Николаева и Хмара Николай из Кулунды, замучили за веру.

— Не может быть! Не может быть! — удивлялся и робел от моих рассказов директор.

— Я сам был некогда атеистом, а потом, будучи в плену, нашел листок с молитвой «Отче наш». Стал молиться этой молитвой, и Бог меня услышал и ответил на мои просьбы. После этого я уверовал в Него. Теперь у меня и жена, и дети верующие, но меня без конца преследуют за веру сотрудники КГБ.

Для директора это было большой и страшной новостью. Он не мог поверить моим словам.

* * *

В этом же 1968 году я однажды отлучился из дому, чтобы отремонтировать насос по просьбе верующей сестры. Только я расположился, прибегает дочь: «Папа, тебя просит прийти какой-то дядя…» Я вернулся.

— Николай Ерофеевич! — встретил меня мой начальник по работе. — Срочно нужно подключить водопровод в новый дом.

— Все наземные городские коммуникации я знаю, но за эту трассу несут ответственность монтажники. Вторгаться в их работу я не имею права.

— Вы только покажите, где можно подключиться, — настаивал он.

Я сел в его машину, и мы поехали. Осмотрев люк, я досконально объяснил начальнику, откуда и как провести водопровод в подвальное помещение нового дома.

Выходим с ним из подвала, — стоит начальник КГБ города Вознесенска!

— О, Бойко! — И прямо на улице задает мне один вопрос, второй.

Я отвечал.

— Бойко! Вы прекрасный специалист, хороший семьянин, зачем вам верить в Бога?! Мы можем дать вам хорошую квартиру…

— Благодарю! У меня свой дом шесть на девять, лучшего мне не нужно!

И снова — вопросы, ответы. Задал и я ему вопрос. Он, на удивление, признался:

— Знаете, Бойко, я не компетентен в этих вопросах. Хотите, я могу устроить вам диспут с лектором?

— Диспуты были при Луначарском, сейчас их нет.

— Я все могу устроить, только согласитесь.

— А после диспута вы меня… — и, сложив пальцы, показал решетку.

— Нет, что вы! — заверил он меня. Наш разговор слышал мой начальник.

— Иван Иванович, — обратился он к работнику КГБ, — я сто человек не променяю на одного Бойко. Он избавил нас от всяких ЧП! Сколько было неисправностей до его прихода — все устранил! Он не пьет, не курит, не ругается, весь город его уважает! Где какая авария — он даже ночью тут как тут!

— Знаю-знаю, что он хороший человек. Одно его портит — он верит в Бога…

Это было в субботу. На следующий день, в воскресенье, я поехал на велосипеде на собрание. Учитывая, что за моим домом неотступно следят, я, сбивая ориентир наблюдателей, поехал в противоположную сторону. Объехал несколько кварталов и, убедившись, что за мной никто не следует, подъехал к дому, где намечено богослужение.

(Муж верующей сестры позже рассказывал, что примерно с 11 часов утра сотрудники милиции на машинах разыскивали, где собрались верующие. Только в первом часу дня, когда кончилось богослужение, они нашли нас.)

В этот день к нам приехала одесская молодежь. На собрании детей было больше, чем членов церкви! Благословенное служение закончилось, кое-кто ушел. Остались молодежь и несколько детей. И вдруг — милиция! А с ними — начальник КГБ г. Вознесенска Иван Иванович и его сотрудники. Заглянув в зал и убедившись, что я там, он вышел. Начался обыск. У верующих вырывали из рук духовную литературу, проверяли документы.

— А эта молодежь откуда? — указывая на одесситов, поинтересовались работники спецслужб.

— Это наши друзья во Христе.

— Чтоб вас здесь не было! — пригрозили им, а меня посадили в милицейский «бобик» и доставили домой.

На крылечке сидел мой брат и жена с детьми — они раньше меня пришли с собрания. Сотрудники КГБ и милиции смело вошли в дом.

— Начинайте обыск! — распорядился сотруд ник КГБ.

— И опять без предъявления санкции?

Привели понятых, произвели обыск. У меня, кроме Библии и Гуслей, да общей тетради со стихотворениями ничего не было. С 1962 года в моем доме прошел не один обыск.

«Ну что, берем его?» — уходя, спросил сотрудник милиции у начальника.

Работник КГБ отрицательно качнул головой.

Я понимал сложившуюся вокруг меня обстановку: попытки переубедить меня с помощью лекций не дали нужных им результатов: я от веры в Бога не отказался, и они решили меня изолировать.

Два месяца спустя после обыска, 20 июня 1968 года, я встал рано с тревожным сердцем. Подходя к спящим детям, я над каждым помолился. Валя, войдя в комнату, все поняла.

— Дорогая, подошло время моего ареста, о котором я тебе говорил еще до брака.

— На кого же ты оставляешь семерых крошек? (Жена ожидала восьмого.)

— Валечка, я — отец, но мои силы и возможности ограничены. Поручаю вас Богу всемогущему и всесильному…

Жена заплакала. Мы помолились вместе, поплакали, и я пошел на работу.

Только я вошел в мастерскую, мне сообщили, что вызывает начальник. В его кабинете меня ожидали два незнакомца.

— Хотят с вами побеседовать, — сочувствующе взглянув на меня, сказал начальник.

Они пригласили меня в машину, привезли в прокуратуру и начали беседу.

— Неужели вы в наше время верите в Бога?!

— Я убежденный христианин.

— Зачем вам нужен Бог? Вы — отличный специалист. Вам могут дать приличную квартиру!

— Извините. Променять вечную жизнь на временную, как бы хороша она ни была, — никогда не соглашусь!

— У вас столько детей, хотя бы их пожалели…

— Мои дети — под опекой Отца Небесного.

Сотрудники КГБ неоднократно напоминали мне о детях, и я подумал: не намерены ли они отнять их у нас, ведь ни у жены, ни у меня не было таких родственников, которые могли бы взять их на попечение. Я возложил упование на Господа и в отношении детей.

— Ну и фанатик же ты! — резко изменили тон разговора сотрудники. — Молись сам, хоть лоб разбей, но сиди дома!

— Процитирую вам выдержку из Евангелия: «Если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом…» Общение — неотъемлемая часть моего служения Богу. Не посещать собраний я не могу. Это равносильно неверию в Бога.

— Ходил бы в православную церковь…

— Там мне нечего делать.

— Тогда шел бы в зарегистрированную…

— Буду ходить туда, куда мне Господь велит.

— В таком случае — будем тебя судить!

— И по какому же закону? Конституция гарантирует каждому свободу вероисповедания.

— По постановлению 23 съезда КПСС!

— Сколько по таким постановлениям безвинно уничтожили людей, а потом посмертно реабилитировали…

— Во время культа личности ”перегнули палку”…

— Вы ее и сегодня перегибаете. Придет время, и, как вы сейчас признали эти перегибы, так и тогда своими устами подтвердите, что поступали со мной вопреки закону. Поэтому ни на один вопрос, касающийся моих убеждений и моих единоверцев, я отвечать не буду. Не задавайте эти вопросы.

— Будешь! — строго и властно произнес работник КГБ.

— Не буду.

— Заставлю! — закричал он и в ярости вскочил.

— Не всех вам удавалось заставить.

— Заставлю! И на все, что мне нужно, ответишь!

— Извините! Но если эта стенка вашего кабинета белая, вы никогда не заставите меня сказать, что она черная.

— Не таких заставляли!

— Не угрожайте мне смертью. Что мне смерть, когда я верю в бессмертие?!

— Уведи его отсюда! — приказал он дежурному.

Я никогда не считал себя смелым и ясно сознавал, что по молитвам церкви Бог посылал мне мужества не боясь разговаривать с недругами дела Божьего. Господь явно укреплял меня и давал силы приговорить себя к смерти.

Книга «Верю в бессмертие» — Н.Е.Бойко — Глава 6

Книга «Верю в бессмертие» — Н.Е.Бойко — Глава 4

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s