Книга «Верю в бессмертие» — Н.Е.Бойко — Глава 11

Этап прибыл в поселок Старт Хабаровского края (27 км от города Комсомольска-на-Амуре). Познакомившись с моим делом, начальник колонии Лазуткин цинично уточнил:

 

— Ты что, веришь в Бога?! У нас перестанешь верить! Сломаем.

 

— Меня в молодости хотели сломать, не смогли. Я убежденный христианин и не ломаюсь.

 

— Не таких ломали: воров в законе, блатных! Пойдешь в ШИЗО, в ПКТ, а оттуда отнесем тебя наверх (на кладбище) и столбик поставим: «Тут лежит Бойко»!

 

— Не угрожайте мне смертью, я верю в бессмертие… Насилие — это вернейший признак вашего бессилия.

 

— Посмотрим! — зловеще сверкнул глазами начальник.

 

В бараке я помолился Богу: «Господи, Ты видишь их угрозы, и знаешь, что я пощусь в среду о семьях узников, в пятницу — вместе со всем братством, а теперь прошу, дай мне силы в воскресенье половину суток поститься, чтобы они меня не сломали. Мне лучше умереть, чем сломаться. Я хочу остаться верным Тебе до смерти…»

 

* * *

Поселок Старт действительно был особой зоной, где ломали заключенных. В отличие от других лагерей, где в неделю проходит одно политзанятие, здесь 5! И за отсутствие на них — 15 суток ШИЗО. На третий день я оказался в изоляторе, где стены, пол и потолок — бетонные. При входе туда заставляют полностью раздеться, присесть 10 раз. Проверяют уши, заставляют открыть рот — вдруг что-то спрятал! Одежду, в которой пришел, отдаешь и надеваешь ту, которая годами лежит в ящике у входа в изолятор, а она — сплошь насижена вшами. Как только я надел ее, они поползли по телу. На груди, на спине и чуть выше колен этой спецодежды большими буквами написано: ШИЗО.

 

Кормят скудно: в день 600 г хлеба и кипяток; горячая еда — через день. Иногда выходило так, что в дни поста давали горячую пищу, а я не ел, и всю неделю был на сухом пайке.

 

Войдя в камеру, я предупредил заключенных: буду молиться, чтобы они не подумали, что мне плохо, и не поднимали с колен, как это однажды случилось.

 

Отбыл первые 15 суток и на очередное политзанятие не пошел. Начальник отряда написал докладную. Замполит вызвал всех отрядных (в лагере 17 отрядов), оперуполномоченного и начальника режимной части. Они буквально забросали меня вопросами. Заставляли писать объяснительную. Обычно я писал так: «Объяснительная незаконно осужденного Бойко по ст. 138 и 209 УК УССР. Я — убежденный христианин, и так далее».

 

После беседы подписали новое постановление на пятнадцать суток.

 

Так начались мои скитания из изолятора в изолятор.

 

Придя как-то в камеру, начальник с ехидной улыбкой спросил:

 

— Как поживаешь, Бойко?

 

— Живем, хлеб жуем, кипяточком запиваем и все равно Бога прославляем!

 

Он в ярости закрыл двери. Для них самое страшное, когда в страданиях человек не унывает, тогда они понимают свое бессилие.

 

— Чем ты живешь, Бойко? — спросил меня как-то другой начальник.

 

— В Библии написано: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих».

 

И этот, зло захлопнув «кормушку», ушел. Не было успеха у моих мучителей, потому что Господь укреплял меня переносить все с терпением.

 

Господь мне открыл: если меня сломают, то таким же изощренным нападкам подвергнут всех искренних служителей-узников. Я просил у Господа силы лучше умереть верным, но не сломаться. Он слышал мои молитвы и давал твердости духа стоять до смерти. В эти трудные годы сердцем чувствовал молитвы детей Божьих всего братства, которые возносились обо мне к престолу Божьему.

 

* * *

Помещали меня и в «прессхату». (Отдельная камера в изоляторе, где ломают тех, кто не сломался в ШИЗО.) В этой камере находятся заключенные, опекаемые администрацией и специально подготовленные к травле издевательствам над другими.

 

Только я вошел в «хату», ко мне стали придираться зэки, работающие на администрацию. В камере напротив заключенные услыхали мой голос стали, выстукивая, переговариваться:

 

— Дядя Коля, как вы туда попали?

 

— Не знаю.

 

— А кто там на вас голос повышает?

 

— Да есть тут, я их не знаю.

 

— Братва! Ответь, кто там сидит? — строго спросили из камеры напротив.

 

Трое отозвались, а тот, который особенно придирался ко мне и угрожал, молчал. После угроз заключенных из камеры напротив он все же назвал свою кличку.

 

— Муха! Если ты дядю Колю хоть пальцем тронешь, башку снесем, — на своем жаргоне крикнули ему.

 

Муха сразу присмирел. Заключенные задавали мне вопросы, я отвечал, но Муха заставлял меня молчать.

 

— Не будет вопросов, я замолчу. А так — я обязан ответить.

 

Господь и здесь защищал меня от преступного мира.

 

На следующие 15 суток меня поместили в 10 камеру с массивными стенами. Переговариваться невозможно, не слышно. В камере было два человека, третьего ввели позже. Все парни были крепкого телосложения.

 

Через время дверь камеры открыл начальник. В руке он держал ходатайство верующих.

 

— Ишь ты! Грабил людей в церкви, а теперь они пишут петиции о нем!

 

— Гражданин начальник! Если бы я грабил верующих, разве они стали обо мне ходатайствовать? Если бы я с кого-нибудь взял, хотя копейку, то КГБ столько бы на меня «накрутили»!

 

Начальник ушел, а парни приступили с расспросами.

 

К вечеру они еще больше стали приставать. Я постоянно пребывал в молитве.

 

В изоляторе холодно. Парни были в теплой одежде, согревались, сидя вместе, а на мне — только хлопчатобумажная одежда ШИЗО, и я замерзал. Ночью они не давали мне покоя, подходили и в ярости хотели бить, но кулаки их повисали в воздухе на расстоянии 40— 50 см от меня. Бог останавливал их — в этом я видел особую защиту моего Небесного Отца, Который хранил меня по молитвам народа Божьего.

 

Вышел я из изолятора уставший, небритый, грязный. В ШИЗО во всех этих услугах отказывают.

 

Встретил меня главный из блатных.

 

— Дядя Коля, снова в «прессхате» был? Как к тебе относились? Трудно было?

 

— На этот раз очень тяжело…

 

— Кто с тобой сидел?

 

— Они раньше меня вышли.

 

Мимо нас проходил молодой заключенный. Он подозвал его.

 

— Сходи в 10-й барак позови Сашку.

 

Парнишка ушел, а блатной сказал:

 

— Наши ребята говорят, что с вами хорошо сидеть в изоляторах — время быстро проходит в беседах…

 

Пока мы разговаривали, подошел Саша. Увидев меня, стушевался.

 

— В какой камере сидел? — наступал на него блатной.

 

— В десятой с дядей Колей.

 

— Ну, и что ты там выделывал?

 

Саша, обращаясь ко мне, взмолился:

 

— Дядя Коля! Дядя Коля, да я ж ничего…

 

— Там ты был герой, а здесь?

 

Подошли еще заключенные. Обращаясь к блатному и к ним, я попросил:

 

— Ребята, прошу вас, не бейте. Он сам поймет…

 

— Дядя Коля, это не ваше дело! Вы вышли из изолятора, идите отдыхайте.

 

Р. S. (В 1983 году я снова попал в зону поселка Старт. Этот Саша сам мне рассказал, что ему все-таки хорошо всыпали, и он попросил у меня прощение.)

 

* * *

Администрации лагеря не удавалось меня сломить ни простыми изоляторами, ни «прессхатами», ни специально настроенными заключенными, которые боялись больше блатных, чем администрацию. Поэтому они решили меня поместить в изолятор к блатным, но с выводом на работу.

 

— Значит, дядя Коля будет нас снабжать куревом! — обрадовались ребята.

 

— Я верующий, — повторил я известную для них фразу. — Хлеба или чего-то съестного, сколько смогу пронесу, но наркотиков и курева — никогда, потому что это грех, и соучастником в грехе я не буду.

 

— Зачем нам такой в камере! — зашумели ребята.

 

А я усиленно молился.

 

— Знаете, это боговерующий одессит, — начал рассказывать обо мне заключенный, и они разделились во мнениях.

 

— Ребята, поймите, администрация специально поместила меня к вам. В «прессхате» меня не сломили, теперь хотят это сделать вашими руками.

 

— Точно! Что нам тогда скажет наша братва?! — испугались некоторые. — Зачем же мы будем помогать им ломать верующего человека?! Лучше мы с другой стороны получим «подогрев» (продукты, курево, наркотики), только бы нашими руками не сделать зла дяде Коле.

 

— Хорошо! — согласились они. — Что сможешь из продуктов пронести — приноси.

 

В шесть утра подъем. Свою пайку хлеба я оставлял сразу в камере, а в дни поста вообще все отдавал и уходил на работу. Встретив главного блатного в зоне, я объяснил, что задумала сделать администрация. «Хлеба я ребятам буду носить, но только не курево и не наркотики. Если я согрешу, то надо мной не будет Божьей защиты, и тогда они меня сломают». Он выслушал и попросил своих друзей не навязывать мне приносить ничего, кроме хлеба. Когда дежурный был хороший, я проносил три — четыре пайки хлеба в течение пятнадцати суток.

 

И через блатных не удалось меня сломить. Я понимал, что Бог меня защищает по молитвам народа Своего. В изоляторах я особенно ощущал действие молитв святых. Бог посещал меня такой радостью, что от восторга я даже плакал. Дух Святой возносил молитвы искупленных к Богу, а Он с неба укреплял мое сердце, и я никогда не унывал.

 

* * *

Из воспоминаний дочери Любы:

 

«Три месяца от папы не было писем. В сентябре мы отправились на Дальний Восток узнать: жив ли он? Приехали в Комсомольск-на-Амуре в поселок Старт. Нам сказали, что свидания не дадут, потому что папа “плохо себя ведет и все лето просидел в ШИЗО”.

 

— Почему вы не ответили на наш запрос? — осведомились мы у начальника. — Нам известно, что отца заедают вши.

 

— Никаких вшей нет! Заключенные едят хорошо!

 

— Если не дадите свидания с отцом, мы будем жаловаться в Главном Управлении Лагерей в Москве.

 

— Вот идут расконвоированные, любого спросите, и он вам скажет, что они едят даже мясо.

 

— Если заключенный ответит, что мяса не видел, то завтра же пойдет в ШИЗО! Покажите нам отца, чтобы увидеть, в каком он состоянии.

 

— Ну что, поведем женщин в лагерь? — спросил начальник у замполита.

 

— Ты что? Засмеют!

 

— Приезжайте завтра, мы решим этот вопрос.

 

Утром мы прибыли. Начальство как раз совещалось по этому поводу.

 

— Если Бойко не в ШИЗО, дать свидание на двадцать — тридцать минут, — приказал начальник замполиту.

 

— Бойко в ШИЗО!

 

— Дайте все равно, они будут жаловаться.

 

* * *

Находясь в этом лагере, я не получал ни писем, ни открыток — такое давление создали мне, чтобы сломить. Но я все принимал как должное, зная, что за всем этим надзирает Господь.

 

Вышел я из изолятора. Меня вывели на работу, и сразу пригласили к начальнику.

 

— К тебе приехали дети. По их неотступности разрешаю тебе свидание на 20 минут.

 

А я после изолятора — заросший, немытый.

 

* * *

Из воспоминаний дочери Любы:

 

«Пришли мы на контрольно-пропускной пункт (КПП). Разговаривали с папой по телефону через стекло. Хотели подойти поближе, на нас закричали: “Нельзя!” Папа снял фуражку, помолился. Мы с этой стороны помолились. Его только вывели из ШИЗО. Папа немного расспросил о церкви, о доме.

 

— Папа, от тебя нет никаких известий. В церкви нам сказали: езжайте и, пока не увидите отца, не возвращайтесь. Мы здесь уже несколько дней. Папа, правда, что в изоляторе полно вшей? Начальник лагеря говорил, что ты здесь мясо ешь, и что вшей нет.

 

Папа отвернул воротник нижнего белья — он был черным от крови и грязи. Тело тоже все было искусано вшами… В изоляторах — полумрак, а очки в изолятор не разрешают брать. Без очков папа вшей не мог видеть, чтобы их убивать.

 

Вши его так искусали, что здорового места не было видно…

 

Начальник, вопреки закону, подслушивал наш разговор. Не вытерпел, открыл дверь и вошел.

 

— Где ваша правда?! Смотрите, отца заедают вши! — возмутились мы.

 

— Так, Бойко! Я тебе, как человеку, разрешил свидание, чтобы дети тебя увидели, а ты демонстрируешь перед ними лагерные условия?! — ополчился начальник на папу, а нас выгнал».

 

* * *

Дети опечаленные вышли. Начальник еще больше разошелся.

 

— Ты что клевещешь на советскую власть?!

 

— Где она?

 

— Как где? Я — советская власть!

 

Сняв через голову рубашку, я подошел к нему вплотную:

 

— Посмотрите и убедитесь, что это не клевета!

 

Начальник, увидев вшей, брезгливо отскочил от меня.

 

— Сколько ты будешь на Дальнем Востоке, Бойко, свидания не дадим! — пригрозил он.

 

Свое злое слово начальник сдержал: в этом лагере свиданий с родными больше у меня не было.

 

* * *

Девять раз меня помещали в камеру-холодильник, стены которой покрыты снегом. На девятый раз я сильно переохладился. Поднялась температура, я тяжело дышал. Кончились пятнадцать суток, я пошел в санчасть — воспаление легких. Рентген подтвердил диагноз. На три дня меня освободили от работы.

 

Только вышел из санчасти, по селектору вызвали в штаб. Помолился и пришел. На меня — докладная: не был на политзанятии.

 

— Бойко, на пятнадцать суток в изолятор!

 

— Ну что ж…

 

Начальник режимного отдела майор Максименко подписал постановление и повел меня в ШИЗО.

 

— Гражданин начальник! У меня температура, я освобожден от работы…

 

— Знаю, но от изолятора ты не освобожден! — с какой-то нечеловеческой жестокостью заявил он.

 

— У меня воспаление легких! По закону вы обязаны человека вылечить, а потом помещать в изолятор.

 

— Бойко! Нам надо чтобы ты скорей подох! — довольный своим цинизмом произнес он.

 

Открыл камеру, обыскал, как обычно. Я переоделся в одежду ШИЗО, и дверь захлопнулась. Камера одиночка, но в ней уже было два человека. Я предупредил, что верующий и мне нужно помолиться. После молитвы я рассказал им, что заболел, да и они видели мое состояние.

 

Вечером я помолился об исцелении и наутро повторил Господу свою просьбу. К вечеру у меня упала температура, и я почувствовал себя совершенно здоровым. Господь исцелил меня! Я радовался и благодарил Бога. Отсидел пятнадцать суток и, как только вышел, меня сразу повели на рентген. Воспаления легких не нашли.

 

— Как это могло случиться?! — удивлялись врачи.

 

— У меня есть Врач — Он всем врачам Врач! Это Христос! Он меня исцелил!

 

Пришел я в барак и написал родным письмо, а также в Совет родственников узников, что лагерное начальство поставило своей целью сгноить меня в лагере. От церквей вскоре пошли ходатайства непосредственно в лагерь и в другие инстанции.

 

В лагерь сразу прибыли из политотдела два майора.

 

По селектору меня вызвали в штаб.

 

— Бойко, вы верующий? — спрашивают.

 

— Да.

 

— Вам же нельзя делать мостырки! (Мостырка — искусственное повреждение с целью освобождения от работы.)

 

— Извините, верующие такими вещами не занимаются, это грех.

 

— Мы проверили записи в санчасти, вам не давали ни таблеток, ни уколов, а вы вышли из изолятора здоровым, тогда как другие зарабатывают там туберкулез. О вас ходатайствуют, что вас в лагере терроризируют, а вы совершенно здоровы?!

 

Подняв руку к небу, я сказал:

 

— У меня есть Врач — Он всем врачам Врач! Это Христос! Он мертвых воскрешал! Что Ему мое воспаление легких?

 

— Неужели вы убеждены, что Бог есть?

 

— Убежден и знаю, что Бог есть!

 

— В Библии столько противоречий, — как вы можете верить этим басням?

 

— Я еще не встречал людей, осужденных за то, что они верят басням Крылова. Если Библия — басня, то что это за басня, что за нее судят, да притом неоднократно на большие сроки?! В том-то и дело, что, читая Библию, нужно иметь веру. Вера — это контактный ключ с Богом и Его Словом.

 

(Позже я написал на это тему стихотворение, где последний куплет был такой:

 

Все домой мы входим дверью, —
Стенку лбом не прошибешь.
Так и Библию без веры:
Век читай — и не поймешь.)

После беседы майор из политотдела вызвал начальника и посоветовал: «Слушай, Лазуткин, когда ты оформляешь Бойко в изолятор, не приглашай всех отрядных, а то Бойко переубедит их и сделает из твоих офицеров секту».

 

И действительно, перед отправлением меня в ШИЗО отрядных больше не вызывали.

 

* * *

Меньше чем за полгода я отсидел в изоляторах 10 раз по 15 суток в холодное время года. Два раза я только не замерзал в ШИЗО. Спать приходилось в сутки не более 30 — 45 минут. Когда в камере было 2 — 3 человека, мы, сидя на полу спина к спине, чуть-чуть согревались.

 

Если заключенного помещать в ШИЗО много раз подряд, организм не выдерживает, человек заболевает. Но Господь меня укреплял. Главное все же не физическая сила, а духовная. Похудел я очень, но не сдался по милости Божьей.

 

Вызвал меня снова Лазуткин и угрожал:

 

— Если ты не пойдешь в ногу с администрацией лагеря, мы о тебе такое в лагере распространим, что тебя сами заключенные убьют! Вот тогда-то ты прибежишь за спасением к нам!

 

— Гражданин начальник! Заключенные — психологи не хуже вас, они человека узнают быстрее. Если вам удастся настроить против меня весь лагерь, я умру, но за спасением к вам не побегу, потому что я уже спасен Христом. Для меня смерть — не конец жизни, а конец страданий и переход в вечное блаженство. Вы лучше подумайте о себе — что вас ожидает после смерти.

 

— Иди со своим Богом в изолятор! Найдем, за что тебя осудить! Знай, что ты отсюда не выйдешь живым!

 

Заключенные, зная, как со мной поступает начальник, еще больше уважали меня за стойкость.

 

Снова — изолятор, камера № 6 — я здесь уже был не раз. Через время стучат из пятой камеры.

 

— Дядя Коля, вы здесь?

 

— Да.

 

— Вам фабрикуют новое дело. Хотят судить за бунт, который устроили зэки. Говорят, что вы — зачинщик бунта.

 

— Ты меня среди них видел?

 

— Нет. Я так им и сказал: «Отцепитесь от меня!» — поэтому и попал в изолятор. Дядя Коля, в лагере сейчас прокурор из Комсомольска-на-Амуре. Вызывают многих, хотят все-таки на вас дело открыть.

 

Я вспомнил угрозу Лазуткина: «Мы тебя по такой статье осудим, что ты не выйдешь отсюда!» Если спровоцируют бунт, то, согласно закону, за бунт с жертвами могут приговорить к расстрелу, без жертв — 12—15 лет лагерей строгого режима.

 

Переговорил я с одним заключенным. Слышу, стучат из другой камеры:

 

— Дядя Коля! Меня вызывали и заставляли дать показания, что вы — зачинщик бунта.

 

— Какого? — уточнил я.

 

— За баней собралась группа людей, хотели устроить бунт. Организацию приписывают вам.

 

— А ты там был? — отстучал я свой вопрос.

 

— Я проходил мимо, меня схватили и привели к прокурору. И других еще вызывают.

 

— Ты там видел меня? — повторил я вопрос.

 

— Нет! Братва сказала: «Кто на дядю Колю наклевещет, башку снимем!»

 

Я знал, что достаточно двух лжесвидетелей, откроют уголовное дело и осудят на новый срок. Благодарение Богу: ни один заключенный не подписал протокол допроса и не пошел на предательство.

 

* * *

11-й раз меня оформили на 15 суток в ШИЗО, но, поскольку не удалось открыть новое дело — не нашли лжесвидетелей — да и от церквей шли ходатайства и даже из-за границы, я не досидел до конца срока, и меня отправили на этап.

 

А день — не этапный. Вызвали машину из воинской части и трех автоматчиков. Под конвоем меня повезли сначала в Комсомольск-на-Амуре, а оттуда — в Хабаровск.

 

Вошел я в камеру хабаровской пересыльной тюрьмы. Предупредив заключенных, помолился. Начались беседы: люди — одни приходят, другие уходят.

 

С очередного этапа прибыл непростой заключенный по кличке Джем. Он был высокого роста, крепкого телосложения. В камере все засуетились, освободили нижние нары, накрыли стол. Я продолжал беседовать с заключенными, а он все время прислушивался, но ни о чем не спрашивал.

 

Через несколько дней в камеру завели заключенных, прибывших из Прибалтики. Среди них — врачи, учителя — люди внешне набожные, грамотные. Задавали мне много вопросов, и не простых. Бог давал милость отвечать им на основании Священного Писания. Они снимали свои возражения и соглашались с библейскими доводами.

 

В эту же камеру завели заключенного из лагеря поселка Старт. Джем стал расспрашивать его обо мне.

 

«Знаешь, сколько дядя Коля уже отсидел за веру в Бога?! Его страшно терроризировали на Старте, — он не выходил из ШИЗО». Джем внимательно выслушал его и подошел ко мне.

 

— Дядя Коля, что вы за мужик?

 

— Обыкновенный, только христианин.

 

— Какой?

 

— Евангельский христианин-баптист.

 

— Я тоже христианин, но православный.

 

Джем задавал вопросы и колкие, и серьезные. На колкие я не обращал внимания, а на серьезные отвечал из Писания.

 

— Вы отвечаете, как будто читаете! — польстил мне Джем.

 

— Я не выдумываю, а говорю то, что написано в Библии.

 

— У вас же при себе Библии нет.

 

— Она у меня в сердце.

 

— Братва, — окликнул Джем заключенных, — если бы все люди были как дядя Коля, другая жизнь была бы на земле. — А потом, обращаясь ко мне, сказал: «Я полюбил вас, как родного отца, хотя своего отца я не помню. Таких людей, как вы, я уважаю».

 

На другой день дежурный через открытую «кормушку» зачитал список фамилий заключенных, отправляющихся на этап, в том числе и мою.

 

«Кормушка» захлопнулась. Дежурный ушел. Джем подошел к двери и постучал. Дежурный вернулся.

 

— В чем дело?

 

— Куда отправляют Бойко? — властно взглянул на него Джем.

 

— Это секретно!

 

Джем был главный вор в законе по Дальнему Востоку. Его знали и заключенные, и администрация, и даже побаивались. Дежурный знал, что ему могут отомстить, и сообщил, что меня отправляют в зону № 13 поселка Заозерный.

 

Джем сел за стол, написал записку и отдал зэку, идущему со мной на этап. Тот мастерски спрятал записку, ее, пожалуй, ни при каком досмотре не найдут.

 

* * *

13 зона находилась недалеко от Хабаровска. По прибытии со мной долго беседовало начальство лагеря: выясняли, кто я и как меня сломить. Наконец придумали: «Бойко! В 8-м отряде ты будешь работать, а в 5-м спать».

 

Вечером после ужина ко мне подошел парень.

 

— Вы — дядя Коля из Одессы?

 

— Я.

 

— Боговерующий?

 

— Да.

 

Он махнул рукой парням, и те поставили передо мной миску каши, хорошо сдобренной маслом.

 

— Ешьте, дядя Коля!

 

— Что за привилегия?

 

— Джем передал нам записку: «За дядю Колю вы отвечаете головой, как за моего родного отца! Поддержите его, и смотрите, чтобы никто его не обижал!»

 

После изоляторов я не мог есть жирной пищи, мне становилось плохо.

 

— Ребята, я не могу столько съесть, поймите.

 

— Дядя Коля, Джем с нас головы снимет, и нас поймите. Съешьте сколько сможете.

 

— Хорошо, но в другой раз не кладите в кашу много масла.

 

Они согласились.

 

Первая среда в зоне № 13 — день политзанятий. Я сказал отрядному, что не пойду, и объяснил почему. Он доложил замполиту, тот — начальнику колонии, но он меня не вызывал.

 

* * *

В зону прибыл новый этап. Прибывший заключенный осторожно передал мне аккуратно сложенное письмо от Дмитрия Васильевича Минякова! Прочитав его, я был в восторге! Оказывается, меня увели на этап, а Дмитрия Васильевича привели в эту камеру. Когда он узнал, что я был здесь, он чуть не расплакался. Джем его утешил: «Напиши письмо дяде Коле, а я своей почтой доставлю!» И Джем сдержал свое слово: письмо дорогого брата и узника Христова мне вручили, за что я был сердечно благодарен Господу.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s