Книга — Штундист Павел Руденко. С.М.Степняк-Кравчинский. Глава 4

Старуха Ульяна, мать Павла, была ревностной и, для женщины, довольно начитанной штундисткой. Но хотя она и знала все штундистские тексты, и соблюдала все штундистские обычаи, и даже иногда проповедовала, но все-таки против одной заповеди она сильно грешила: она сотворила себе своего собственного кумира в образе сына, которому поклонялась и который чтила больше, чем многие из грешных «церковников» чтут своих угодников и свои иконы. Она жила сыном и для сына, считая его не только складом всех добродетелей, но и кладезем всякой премудрости. И в новую-то веру она перешла больше потому, что знала, как обрадует этим сына. Понемногу она втянулась в нее сама: Павел был так исполнен этой верой, что она, незаметно для самой себя, уходила в нее все глубже и глубже. Но это было делом привычки и повторения, а не страсти, которая вся ушла у нее в сына. Ульяна звалась, по крестьянскому обычаю, «старухою», но вовсе не была стара: ей едва минуло сорок пять лет. Взглянув на нее, как она собирала ужин, ожидая прихода сына, ей нельзя было бы дать больше сорока. На колокольне пробило восемь. К этому времени Лукьян кончал обыкновенно проповедь. Через полчаса Павел будет дома. В комнате стало совсем темно. Ульяна сняла с полки трехрогий каганец, засветила один рожок и поставила на стол, осветив тусклым светом широкий дубовый стол без скатерти, на который она положила каравай непросеянного пшеничного хлеба и поставила деревянную коробку с солью и большой деревянный жбан с грушевым квасом. Киот без икон зиял, как черная яма, в почетном углу. По стенам виднелись две-три лубочные картинки, содержания которых при тусклом свете нельзя было разобрать. Вдоль стен тянулись темные гладкие скамейки, блестевшие, точно полированные.

Ужин был уже готов и стоял в тепле, в огромной кубической печи, занимавшей чуть не половину комнаты. Хотя огонь в, ней чуть теплился, в избе становилось невыносимо душно. Ульяна отворила двери настежь и, высунувшись в окно, довольно долго глядела, во двор на дорогу, по которой должен был вернуться Павел. Потом, вздохнувши, она отошла от окна и стала хлопотать по дому, чтобы как-нибудь убить время. Она пошла в клеть и отсыпала в горшок пшена на завтрашний обед. Потом она заглянула в закуту, намешала корм свинье, подложила охапку сена каурой кобылке и подсыпала гречки в курятник. На дворе валялось опрокинутое лукошко. Ульяна подняла его и повесила на колышек под навесом. Потом она вернулась в избу и, засветивши все три рожка каганца, села у окна, вынула чулок и стала вязать с довольным видом. Теперь Павел должен вернуться с минуты на минуту.

Но минуты проходили за минутами, а Павла все не было. Наконец загудел колокол и пробило девять. Павла все нет как нет.

— К Ярине за Галькой пошел! — сказала себе Ульяна с сердцем. — Не придет до полуночи.

Она потушила все рожки, чтобы не тратить без нужды масла, и снова села к окошку, продолжая вязать в темноте. Быстро ходили в проворных сухих пальцах Ульяны иглы, сердито постукивая друг о друга и сверкая от времени до времени злым коротким блеском, как жало змеи, когда лунный свет падал на них. Ульяна думала о девушке, которая отняла у нее сердце сына, и морщины становились глубже между бровями и на углах рта; ее обыкновенно доброе, несколько постное лицо становилось неприятным и злым.

Когда, два часа спустя, Павел отворял ворота, окно было ярко освещено всеми тремя рожками каганца и на столе стоял ужин. Мать ласково поздоровалась с ним, но не пошла ему навстречу. Уже по тому, как он отворял дверь и как шел по сенцам, она угадала, что на сердце у него невесело. Это заставило ее быть особенно деликатной и внимательной, чтобы как-нибудь его не задеть. Она ни о чем не спрашивала и молча стала подавать ему ужин и села вязать.

— Что же вы, мама? — спросил Павел.

— Неохота что-то, — отвечала она. — Да я же и ела, — прибавила она, спохватившись.

Павел отломил кусок хлеба, придвинул миску и медленно, молча, стал есть. .

Наступила длинная тяжелая пауза. Вязальные иглы в руках Ульяны уже не стучали резко и коротко, словно ссорясь и перебраниваясь друг с другом, а тихо ползли рядом,’ точно враждующие члены семьи, когда они пришиблены общей заботой.

— А что, не заходил мельник? — спросил наконец Павел.

— Нет, не заходил, — отвечала мать.

Павел знал это. Мельник не мог зайти так скоро. Он спросил об этом, чтобы завести разговор и успокоить мать., Мать поняла это и, помолчав с минуту, спросила;

— Был у Ярины?

— Был.

Наступила новая длинная пауза, но она уже не была тяжелою. Спицы уже не наскакивали друг на друга и не прятались, чтобы избежать столкновения. Они стучали ровно и мерно, пригоняя каждое движение одно к одному, и лицо Ульяны, которая вязала, слегка прищуривая глаза, было задумчиво и сосредоточенно, но на нем не было прежней тревоги.

— Бросить надо, Павел, — проговорила она вполголоса, не поднимая глаз на сына. — Не жена она тебе.

— Нечего бросать, сама бросила. Выходит за Па-наса. Сама сказала, — проговорил Павел залпом.

Ему захотелось разом высказаться, излить свое горе. Он рассказал весь их разговор.

— Нехристи мы, говорит, не может за меня пойти. Если пойдешь, говорит, в церковь и поклонишься идолам — пойду.

— Вишь, что надумала, что надумала! Искусительница. Это как в Писании про пророков Божиих.

Им обоим поведение Гали представлялось в таком свете. Ульяна и негодовала на девушку, оскорбившую ее Павла пренебрежением, и вместе с тем в душе была довольна, что Галя, разлучница, похитившая у нее сердце, сына, оказалась недостойной его.

— Брось, не думай о ней. Не стоит она тебя! Не было бы тебе счастья с ней. Да и не любила она тебя никогда. Не стала бы того от тебя просить, когда б любила! — закончила она запальчиво, вспоминая свою собственную любовь.

— Не судите ее, маменька, не ведает она, что творит. Если б знала, то не сказала бы.

— Кому же знать? Ведь она, даром что девка, — грамотная. В школу три года ходила.

— Не всякому Господь открывает и из мудрых. Я пытался говорить с ней, но душа ее не лежит к слову бо-жию, а к мирской суете. Что ж, значит не судьба…

Он взглянул долгим вопросительным взглядом на мать, точно ожидая возражения и утешения и умолял о нем.

Но мать не могла выжать из себя утешения. Она нахмурилась.

— А знаешь ли, — начала она, чтобы переменить разговор, — барчук Валериан Петрович, сказывают, на деревне был. Он уж с неделю у папеньки гостит, да к нам пока не заглядывал. Чудной такой, говорят. Больных лечит и ничего не берет, а сам приносит по малости, коли, кому нужно. Добрый и простой. А в церковь, говорят, никогда не ходит, — прибавила Ульяна шепотом.- В избу войдет, шапку снимет и всем людям поклонится. А на иконы не кланяется. И за стол садится — не крестится. Мне пришло в голову, уж не из наших ли? Что-то похоже. Как это тебе кажется?

Павел улыбнулся. Он любил читать и читал не одни божественные книжки. Он знал, что у господ не ходить в церковь и не креститься вовсе не значит быть баптистом.

— Нет, не из наших он, матушка, — сказал он, — и не божий глагол двигает им, а гордыня.

— Ну вот! — заступилась Ульяна. — Он, говорят, простой, вовсе не гордый.

— Гордый не перед людьми, а перед Богом. Эта гордость от суемудрия греховнее человеческой гордости. Не о Боге он радеет, а о своей гордости. Не во спасение такая добродетель, — закончил Павел безапелляционным тоном сектанта.

Ульяна пригорюнилась: она помнила Валериана маленьким мальчиком, и ее огорчала судьба его души.

— А чего бы тебе, Паша, — сказала она ласково, — не повстречать его как-нибудь и не побеседовать с ним? Как знать, может ум его и просветится верою.

— Что вы, матушка! Станет он со мной беседовать. А если и станет, то где же мне с ним тягаться. Он, поди, все науки произошел. А я, чему я учен?

— Иному и без ученья Господь открывает свою премудрость, — сказала Ульяна восторженно.- Помнишь, как с отцом Василием ты перед мирянами о «Святом Духе» препирался?

— Ну да ведь то поп Василий! — сказал Павел и улыбнулся в первый раз за весь вечер при воспоминании о своем диспуте.

«Ну вот и слава Богу», — подумала про себя Ульяна. С легким сердцем она принялась убирать со стола. Становилось поздно, и Павел давно отужинал.

Вместо послетрапезной молитвы Павел открыл Библию наудачу и, остановившись глазами на первой попавшейся красной строке, стал читать:

«Руфь же сказала: не упрашивай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты будешь жить, там и я буду жить; твой народ — мой народ, и твой Бог — мой Бог».

Павел остановился и поднял на мать удивленные глаза. Та тоже была поражена и не могла этого скрыть.

— Что это значит? — Павел заговорил первым. — Это неспроста.

В своей наивной вере оба были убеждены, что в Писании заключаются не только судьбы человечества, но и судьба каждого из них в отдельности. Случайность для них не существовала, все было — промысел.

— Тут указующий перст божий, — повторил Павел назидательно.

Ульяна не выдержала.

— Может ли перст божий указывать на союз с язычницей, богохульницей!

— Матушка, премудрость божия неисповедима. Не надлежит понимать прямо все, что написано, — сказал Павел успокоительно.

— А как же иначе?

— Не знаю, — скромно ответил Павел. — Подумаю и буду молиться. Может, Господь и просветит меня.

Долго в эту ночь каганец теплился в каморке у Павла. Долго читал он, долго молился, пока наконец здоровая натура не взяла свое и он не заснул на скамейке, как был, одетый.

На другой день Павел был сам не свой. Он почти ничего не ел и ни с кем не видался, проводя все время в молитве и чтении и упорном размышлении. Он твердо верил, что Бог укажет ему выход. Но выхода этого он не находил. Если б ему предстояло жениться на Гале, на церковнице, не дожидаясь ее обращения, он не задумался бы. Тут слова Писания были ясны и просты. Да и сердце говорило ему то же: разве Галя язычница и богохульница? Она — дитя малое, неразумное. Поймет, подумает и обратится потом. Брак с ним был бы ей путем ко спасению.

Но от него требовалось не только забыть, что она не баптистка. Ему самому нужно было стать церковником, отречься от истинной веры, что было еще хуже. Это был грех против святого духа, который не простится ни в сей век, ни в будущий. Этого Бог не мог указывать ему.

Так прошло три дня. Наконец он решил идти за советом на пасеку к Лукьяну, своему учителю и другу, к которому он привык обращаться во всех трудных случаях жизни. Но по дороге ему встретился Лукьянов племянник, кузнец Демьян, который шел к нему попросить коня, чтобы ехать на ярмарку. Лукьян уехал туда с медом на другой день после моленья и не возвращался. Они начинали о нем беспокоиться, и Демьян, по совету жены, решил ехать ему вслед. Ему нужно было свой товар продать, да и за Лукьяном не мешало» присмотреть, потому не ровен час.

Павел охотно дал коня и наказал Демьяну дать ему знать, как только они вернутся.

Лукьян обещал быть дома непременно в субботу, чтобы не пропустить воскресного моления. Но на воскресном собрании не было ни Лукьяна, ни племянника. Они не вернулись и в понедельник. Демьян привел коня только во вторник вечером и сказал, что они с Лукьяном вернулись, но что с ними случилось несчастье: у Лукьяна по дороге его собственного коня увели конокрады, так что, если бы не Демьян с подводой, старик неизвестно как бы и домой вернулся.

Ульяна только руками всплеснула.

Демьян не казался, однако, особенно огорченным. В его топорной фигуре было, напротив, что-то ликующее.

— Приходи непременно завтра, — сказал он Павлу. — Сам звал. Такие, братец мой, дела, что и сказать невозможно. Вот приходи, он сам тебе все расскажет.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s