Книга — Штундист Павел Руденко. С.М.Степняк-Кравчинский. Глава 11

К счастью Гали, вернувшись домой, она не застала отца: вскоре после ухода старика Охрима он уехал по делам в соседнее село и должен был вернуться только поздно ночью. Это избавило ее от тяжелого объяснения и дало ей время приготовиться. Мать встретила ее одна и тотчас рассказала ей, что Охрим сделал формальное предложение.

— О приданом битых три часа толковали. Два самовара выпили… — прибавила она шепотом. — Я из-за двери кое-что слышала. Обрядят тебя, как княжну. Будешь ты богатая да важная, и все тебе будут завидовать.

Старуха совсем забыла недавнюю беседу с дочерью, и ей теперь казалось, что такому богатому жениху всякая девушка должна радоваться.

— Мама, что вы говорите! — вскричала Галя, ломая руки. — Что мне в том, что мне станут завидовать, когда мне счастья не будет.

— Что ты, дочка, Господь с тобой. Еще беды накликаешь. Стерпится — слюбится. Да ведь Панас парень хоть куда, — молодой, и ус у него черный.

— Мама, не с усами жить — с человеком.

— Что ж, и человек он ничего себе и тебя любит. — Да я-то не люблю его. Не пойду я за него! — вскричала Галя, махая руками.

— Что ты, как не пойдешь, когда отец велит? — с испугом сказала Авдотья. — Наше дело уж такое бабье — что велят, то и делай. И я девкой была, знаю. Уж как я за твоего отца идти не хотела, как просилась! И старше он меня был и другую девку любил, бедную. А наши семьи были богатые. Ну и повязали рушниками. Горько было, а пошла. Не ты первая, не ты последняя, дочка моя бедная.

Старуха размякла снова, разжалобившись над своим собственным девичеством, и стала жалеть и голубить дочку.

Галя молчала, не отвечая на ее ласки. Она знала, что от матери ей не будет поддержки.

«Скажу отцу, — думала она. — Упаду ему в ноги. Буду просить, чтоб не выдавал за немилого. Может быть, он меня пожалеет». Она проплакала добрую половину ночи и встала бледная, с красными глазами.

Войдя со двора к завтраку, Карпий взглянул на нее внимательно и строго. За столом не проговорил ни слова, много ел и посматривал исподлобья то на Галю, то на жену. Он чувствовал, что с дочкой что-то неладно, и ему досадно было, что приходится ломать ее. Он никого не любил, кроме дочки.

Галя убрала со стола и, сложив скатерть, уложила ее на полку. Откладывать объяснение дольше было непорядок.

— Ну, дочка, знаешь небось, что Бог тебе хорошего жениха послал. Охрим сам приходил просить. Приданое я тебе дам хорошее. Охрим за сыном тоже дает немало. Семья хорошая, богатая. На неделе сватов зашлет. Так ты уж того, не подай ему печеной тыквы.

Галя побледнела.

— Тато, чем я тебе не угодила, что ты меня из дому вон хочешь? — сказала она почтительно.

— Дура, не век же тебе в девках сидеть. Уж твои подруги все почитай замуж повыходили. И тебе пора.

— Тато, не хочу я замуж, — сказала она тверже, подходя к отцу. — Твоя надо мной воля. А коли любишь меня, не гони меня в чужую семью.

— Эх, зарядила девка: не хочу, да не хочу, — с сердцем сказал Карпий. — Врешь ты все. Всякая девка норовит замуж выскочить. Панас — первый жених в округе. Другая бы овечку перед иконой поставила, а она кобенится.

— Тато, не люб мне Панас. Не будет мне с ним счастья. Не губи меня, тато. Я ведь у тебя одна.

Она закрыла лицо руками и опустилась перед ним на землю, положив русую голову ему на колени.

— Экая оказия! — проговорил Карпий.

Ему жалко было дочки и досадно было на себя, что он готов забыть все и уступить тому, что он считал ее дурью.

— Ну чего ты, дурочка, — сказал он ласково. — Я ведь не ворог тебе и твоего же добра хочу. Ну, чего ты? Штундарь, что ли, тебя с толку сбивает?

Галя ничего не сказала, только крепко прижалась к нему.

— Ну встань, сядь тут, поговорим толком.

Галя поднялась и села на лавку, прижавшись к углу.

— Ну что, — продолжал Карпий, — штундарь хочет сватов заслать, что ли?

— Хочет, — чуть слышно проговорила Галя краснея.

— Так ведь что он против Панаса? Его Панас купит и продаст и опять купит. Одной земли у старого Охрима на трех твоих штундарей. Эх, дура девка! Послушай старика, я тебя неволить не хочу. Не все миловаться будете. Жить надо. Вот тут и узнаешь, что такое богатство.

Он остановился, ожидая ответа. Но Галя молчала.

— Вам, молодым, где это понять? Глупы вы еще,- снисходительно продолжал Карпий. — Да что? сказал он тебе, что одумается и свое глупое штундарство бросит? — допрашивал он, еще больше смягчаясь.

— Нет, не бросит! — проговорила Галя.

— Не бросит? — переспросил Карпий, строго хмуря брови. — Так ты что ж, за некрещеного идти согласна?

— Нет, не пойду я за него, некрещеного, — вскричала Галя. — Не хочу я ни за кого идти. Ни за него, ни за Панаса. Дай мне дома остаться, таточка миленький.

Я так тебе угождать буду и работать на тебя буду, чтобы ты всегда мной доволен был, — умоляла Галя. Авдотья, стоявшая все время безмолвно, вмешалась.

— Чего ее в самом деле торопить, — вступилась она за дочку. — Уважь ты ее. Пусть поживет еще в девках. Только ведь и житья нашей сестре. В хомут-то всегда успеет да в неволю.

— Молчи, дура, — оборвал Карпий ее причитания. — Я думал, что взаправду что, а тут девка сдурела, сама не знает, чего хочет, а ты, старая, нет чтоб ее разуму научить, сама туда же за ней. Лучшего жениха во всей округе не найдешь. Шабаш! Быть ей за Панасом — и чтоб разговоров не было у меня. Готовьте ржаники! Слышите?

Он стукнул кулаком по столу и сердитый вышел из избы. Бабы остались одни. Галя рыдала в углу. Авдотья осторожно подошла к ней.

— Ну, Галечка, перестань, не плачь. Отец придет и хуже рассердится, — старалась она ее успокоить. — Перестань, чего ты? Отец тебе добра хочет. Чем Панас не жених? Не ты первая, не ты последняя… — затянула она свою обычную песню.

Галя ее не слушала. В ее молодой головке мысли шли своим чередом. За Павлом ей не бывать, а замуж ей придется же выйти. Так не все ли равно, за кого. Лучше разом все покончить.

Она подняла голову и утерла слезы.

— Ну, вот так, ну, умница, что матери послушалась, — говорила Авдотья. — Вот умойся, чтоб слез не видно было, я тебе воды принесу.

Она вышла из комнаты и вернулась через минуту с миской и кувшином.

Галя умылась и вытерла лицо полотенцем, глотая слезы, и больше о Павле не разговаривали. Карпий через два дня пошел к Охриму. Он просидел у него три часа и выпил два самовара, торгуясь о приданом. Потом Охрим опять к нему ходил, и опять они сидели вместе, и пили чай, и торговались. Так прошла неделя, пока наконец они не договорились насчет приданого и не ударили по рукам.

В тот же день Карпий объявил об этом дочке.

Галя выслушала бесповоротное решение без всякого волнения. Даже бровью не моргнула, точно в ней все застыло и окаменело.

«Ну, слава Богу, девка, кажись, одумалась», — подумал про себя Карпий.

Когда они остались вдвоем с Авдотьей, он, против обыкновения, опросил ее, как она думает, что с дочкой.

Авдотья удивилась такому вниманию.

— Ничего, кажись, все ладно, — отвечала она.

И точно, казалось, Галя успокоилась, помирившись со своей участью. Все эти дни она не проронила ни слезинки, ходила по дому, работала и помогала матери. Только молчалива стала, как схимница. Раз, идя по воду, она повстречала Павла и поздоровалась с ним, как с обыкновенным знакомым, — и даже не досмотрела ни разу ему вослед. С ним все счеты были у нее кончены. Она даже не думала о нем.

После того как старики порешили насчет приданого, оставалось ждать формального сватовства. По обычаю, сваты должны были явиться в первое воскресенье после домашнего соглашения.

В субботу утром Карпий уехал в село купить всего нужного для угощения, чтобы не ударить в грязь лицом перед будущим зятем. Еще до свету начались приготовления. Авдотья нажарила колбасы, рыбы, приготовила студеню, нарезала лапши, напекла пирогов и вареников чуть не на целый полк. Карпий вынес из каморки разных наливок, меду и водки.

Во всем доме все шло вверх дном. Однако вся семья пошла к обедне; хотя им было не до того, но так требовал обычай. Неприлично было обнаруживать слишком большие хлопоты перед приходом сватов.

Вернувшись, Авдотья с Галей торопливо стали накрывать на стол, чтобы сваты не застали их врасплох, и едва они успели кончить, как Авдотья, выглянувши в окошко, сказала:

— Едут!

Она завидела на улице старика Данила, брата Охрима, в праздничном кафтане, и рядом с ним Андрия огородника, который шел младшим сватом и нес в полотенце каравай хлеба.

— Ну, дочка, ты теперь иди к себе, — сказал Карпий. — Позову, когда нужно будет.

По обычаю, девушке не полагалось быть в комнате, когда войдут сваты. Ее присутствие помешало бы разыграть по всем правилам веками освященную церемонию сватовства.

Карпий важно уселся за стол и стал ждать. Авдотья села с ним рядом, в безмолвной роли, которую ей предстояло играть.

За дверью раздался троекратный стук, и в комнату вошли сваты и, перекрестившись на образа, низко поклонились хозяевам. Затем старший сват Данило взял у Андрия каравай и положил его на стол.

— Дай вам Бог добрый день, почтенные хозяева, — сказал он.

— Добрый день и вам, добрые люди, — отвечал Карпий. — Просим садиться, будьте гостями. А откуда это вас Бог несет? Из далека или из близка? И кто вы такие — охотники, рыбаки или вольные казаки?

Данило тихо откашлялся и начал:

— Мы охотники и вольные казаки. А люди мы из далекой стороны, из турецкой земли. Раз у нас дождь выпал и роса. Я и говорю товарищу: «Чего нам смотреть на погоду? Пойдем искать звериного следу». Ну вот, пошли. Ходили, ходили, ничего не нашли. Вдруг глядь — навстречу нам князь. Поднимает вверх плечи и говорит нам такие речи: «Эй вы, охотники молодцы, будьте ласковы, покажите дружбу! Повстречалась мне куница — красная девица; не ем, не пью, не сплю с того часу и все думаю, как бы ее достать. Помогите мне ее поймать. Тогда чего ваша душа захочет, того и просите, все дам: хоть десять городов, хоть тридевять кладов». Ну, нам оно и на руку. Пошли мы по следам, по всем городам, и в Неметчину, и в Туретчину. Все царства и государства прошли, а все куницы — красной девицы — не нашли. Вот мы и говорим нашему князю: «Что это за невиданная куница? Неужто нет лучшей? Пойдем искать другой!» Так где тебе! и слушать не хочет. «Где, говорит, я ни ходил, где ни ездил, в каких царствах и государствах не бывал, а такой куницы, то бишь красной девицы, не видал!» Ну вот, пошли мы опять по следу и как раз в эту деревню пришли, как ее дразнят-прозывают, не знаем. Тут опять выпали дождь и роса. Мы, ловцы-молодцы, ну следить, ну ходить! Сегодня ранешенько встали и на след таки напали. Верно, говорим, что зверь наш убежал в вашу хату, в эту самую комнату. Тут нам его и поймать. Тут застряла наша куница, в вашем доме красная девица. Тут нашему слову конец, а вы дайте делу венец. Отдайте нашему князю куницу, вашу красную девицу. Скажите ж толком, — пусть за нашего князя идет или пусть еще подрастет? Карпий притворно сердитым тоном отвечал:

— Вот так напасть! С чего это вы на нас такую беду накликали? Галя, слышишь? Галя, иди ж сюда, пожалуйста, и посоветуй, что мне делать с этими ловцами-молодцами.

При этих словах Галя вошла в комнату и остановилась посредине, потупив глаза, а Карпий, обращаясь к сватам, сказал:

— Видите, ловцы-молодцы, что вы наделали? Меня, старика, со старухой да с дочкой осрамили, будто мы в доме куницу под видом красной девицы укрываем. Так вот же что мы с вами за это сделаем. Хлеб святой мы принимаем и за доброе слово благодарим, а чтоб вы нас вперед не пугали, мы вас за это свяжем. Ну, будет тебе, дочка, стоять насупившись. Нет ли у тебя, дочка, чем этих ловцов-молодцов повязать? Слышишь, Галя? А может, у тебя нет полотенца? Может, ничего не приготовила? Не умела ни прясть, ни вышивать, добра наживать? Ну так вяжи хоть тесемочкой, коли есть.

Галя ушла за дверь и сейчас ж вернулась, неся на подносе два вышитых полотенца, которые она положила на хлеб, принесенный сватами. Потом она подошла к отцу и, низко поклонившись, поцеловала ему руку и затем, сняв с хлеба свои полотенца, поднесла их сватам, сперва старшему, потом младшему.

Сваты, взявши полотенца, поклонились сперва отцу с матерью, потом Гале, и старший сват Данило сказал:

— Спасибо вам, отец и мать, что дочку свою рано будили и всякому добру учили. Спасибо и тебе, девушка, что рано вставала, тонкую пряжу пряла, приданое составляла.

Тогда Галя, взяв снова полотенца, повязала их через плечо — сначала старшему, потом младшему свату. Карпий посмотрел на дверь.

— Знаю, знаю, — сказал Данило. — Вы и князя нашего связать хотите. Он и сам прилетит нас выручать и повязки рвать, как узнает, какая беда с нами приключилась.

— Ну, пока еще прилетит, а нам ждать нечего, — сказал Карпий. — Просим садиться. Что есть, то поедим, что дадут, то попьем, да и потолкуем кое о чем. А ты, Галя, тем временем не гуляй, в ковши меду наливай и гостям хлеб-соль поднеси по чину и обычаю.

Сваты чинно сели за стол. Галя приняла от отца кувшин с чаркой и, налив меду, поднесла старшему свату.

Но Данило чарки не принял.

— Мы у вас такого переполоху наделали, что боимся, как бы вы нас не отравили. Отведайте сами.

Галя поднесла чарку к губам и, хлебнув маленький глоток, снова подала чарку свату.

— Ну, теперь ладно, — сказал Данило. — Пошли же Бог нашим молодым счастья, богатства и доброго здоровья, и чтобы они внуков переженили и правнуков дождались.

Он осушил чарку, а за ним и Андрий.

Началось пирование.

В конце обеда пришел Панас с двумя дружками. Ни сватам, ни Карпию было не до церемоний, потому что все трое, и даже старуха, были, сильно навеселе. Однако Галя сняла с одного из сватов полотенце и повязала им вокруг пояса своего жениха. Собравшись с духом, она наклонилась, чтобы поцеловать руку своего будущего владыки, как это предписывалось обычаем. Но Панас удержал ее и звонко поцеловал ее в губы.

Галя отвернула голову в сторону и поморщилась.

— Не стыдись, голубка, — шепнул ей Панас, — много будем мы целоваться с тобой.

Он подсел к столу с дружками. Карпий нетвердой рукой налил ему вина.

В сумерки пришел Охрим и перезвал всех к себе доканчивать пирушку.

Галя уложила мать спать и осталась совершенно одна. Она сбросила с себя праздничный наряд, расплела косы, побросала ленты и разорвала нитку дорогих кораллов.

— Господи, что-то будет, что-то будет со мной! — шептала она в ужасе, хватаясь за голову.

У Охрима между тем шло разливанное море. Старик назвал кучу гостей вспрыснуть помолвку своего сына. Панас усердно подливал гостям и сам не отставал от них. Он торжествовал вдвойне: добившись согласия любимой девушки и унизив соперника. Попойка продолжалась до глубокой ночи. В одном конце стола несколько человек старались пьяными голосами сладить песню, причем половина пела одну, а половина — другую. На другом конце Карпий, совсем посоловелый, обнимал младшего свата, рыжего Андрия, принимая его за Галю, и толковал, еле ворочая языком, что он отец и ей, ненаглядной дочке, худого не пожелает и что штундарю до Панаса — как свинье до коня.

Слова эти коснулись слуха самого Панаса, который с дружком стоял неподалеку, и дали неожиданный толчок его пьяному воображению.

— Штундарь? Кто про штундаря поминать смеет? — забушевал он. — Подать сюда штундаря. Я Гальку я него отбил, самого в порошок изотру. Кто против меня стоять смеет? — горланил он.

— Эй, ребята, что нам смотреть, — крикнул дружко на всю комнату. — Кто Панасу друг, идем штундаря разносить!

В деревне мало секретов. Все знали, кто был соперником Панаса, и дикий призыв нашел отголосок.

— Идем, идем, — крикнуло с десяток парней, которые еще держались на ногах, и, оставивши стариков доканчивать попойку, буйная ватага, повалила на улицу.

До поселка было от Панасовой избы с версту места. Чтоб не скучно было идти и чтобы не дать своему отряду остыть, дружко затянул песню. Панас подхватил, за ним другие, и так, с песнями и криком, ватага дошла до Павловой избы. Ворота были заперты. В минуту десять пар дюжих рук их выломали, и ватага ворвалась во двор. Дюжие кулаки застучали в окна и двери. Через минуту окошко отворилось, и в нем показалась седая голова Ульяны.

— Что такое? Чего нужно? — спросила она, удивленно оглядывая толпу.

— Павла нужно, подавай нам Павла, — кричали ей снизу.

— Что ж это вы ночью, как разбойники, вломились? — сердито проговорила Ульяна. — Дня вам мало разве, что людей по ночам пугаете? Нет его дома. Ступайте проспитесь, озорники.

Она захлопнула окошко и скрылась.

Пьяная толпа забушевала пуще прежнего.

— Врет, бусурманша, — кричал дружко. — Испугался штундарь и спрятался куда-нибудь в клеть и вперед старуху выслал. Бери, ребята, бревно от ворот и давай дверь ломать.

Несколько человек схватило бревно и, раскачавши его, собирались стукнуть в дверь с размаху, как вдруг дверь тихо отворилась и на пороге показалась высокая фигура Ульяны в юбке и рубашке, с всклоченной седой головой и строгим гневным лицом, на котором не видно было и признака страха.

Толпа невольно отступила. Бревно упало из рук на землю.

Ульяна сделала шаг вперед. Вся ее фигура и лицо осветились полной луной.

— Что ж это вы, откуда вы взялись? Панас, Андрий, Петро, — называла она их по имени, обводя толпу глазами. — Вы из честных семей, а что это вы делать собрались? Пьяны вы, а и во хмелю добрые люди того не задумают…

— Пошла, пошла! Нам тебя не нужно. Мы за Павлом пришли, он нам товарищ.

Панас бодрился и сделал движение по направлению к двери.

— Не пущу! Назад! — крикнула Ульяна, загораживая ему дорогу. — Прежде убейте меня на месте. Не товарищ Павел таким, как вы.

— Ничего мы ему не сделаем. Пусть только выпьет с нами за здоровье молодых, — сказал дружко насмешливо.

— Стыдился бы ты, озорник! — сказала Ульяна, сверкнув на него глазами. — Нету дома Павла, говорят вам.

— Э, да врет она все, старая штундарка! — крикнул кто-то в задних рядах. — Куда ее Павлу деваться? Загулял, что ли? Пихай в дом, ребята.

Ульяна защелкнула за собой дверь и стала впереди в выжидательной позе.

Но никто не пошевельнулся.

— Не загулял он. Не таковский он, чтобы загулять. В город поехал, по делу.

— Врешь, старая, чего он в городе не видал? В клети небось сидит и зубами стучит от страху! — потешался дружко.

— Бесстыжий ты человек! — сказала ему Ульяна. — Лукьяна-пасечника, что намедни заковали и в тюрьму увезли за то, что Богу служил он по правде и совести и никого в жизни не обидел, а было от него всякому доброе слово и совет, — вот его и поехал проведать Павел и помочь с добрыми людьми, потому ему беда какая-то приключилась. Вот почто Павел в город уехал. Может, ему там самому несдобровать от начальства, а все бросил и поехал брата по Христу вызволять. А пока он там на добром деле тружается, своих бросивши, вы что делать собрались? А?

Ульяна недаром была штундистской проповедницей. Она умела говорить складно и внушительно.

Хмель у толпы как рукой сняло. Все стояли понурив головы.

— А еще христиане называетесь, — продолжала старуха, смягченная их видимым конфузом. — В праздник божий вместо молитвы и доброго дела перепились и вот что надумали! Коли людей не стыдитесь, так Бога бы побоялись, вот что!

Она повернулась к ним спиной и скрылась в доме. Толпа несколько минут стояла неподвижно. Всем было стыдно смотреть друг другу в лицо.

— А все это ты, юла поганая, надумал, — сказал Панас, обращаясь к дружку, и, чтоб на чем-нибудь сорвать досаду, отвесил ему затрещину.

— Я, я? А кто повел? — огрызался дружко почесывая за ухом.

Все пошли назад. На этот раз вразброд, и дорогой никому не было охоты петь песни.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s