Книга — Штундист Павел Руденко. С.М.Степняк-Кравчинский. Глава 14

На этот раз Паисий был один, и допрос продолжался недолго. Лукьяна привел Арефьев одного. Степана оставили в его клетке: с ним Паисий не находил нужным беседовать.

Лукьян был неузнаваем, так он побледнел и исхудал за неделю своего ужасного заключения. Паисий устремил на него долгий, внимательный взгляд, каким обмениваются противники, готовящиеся вступить в бой. Враг его был достаточно ослаблен: так по крайней мере ему казалось.

— Ну что, надумался? — кинул он ему предварительный вопрос.

Лукьян не сразу ответил. Ему хотелось затянуть допрос, чтобы только пробыть подольше в этой большой, просторной комнате и подышать свежим воздухом.

Паисий не торопил его ответом, полагая, что тот раздумывает и колеблется.

— Церковь принимает и позднее раскаяние, — мягко начал он, — и радуется одному раскаявшемуся грешнику больше, чем верности сотни своих сынов. Как разумная мать наказует своих непокорных детей для их же блага, так и она; дети, войдя в разум, ее же за это благодарят. К тебе применены были меры строгости по моему приказу. Я скорбел, тебя любя, потому в нужде человек смиряется духом перед Богом и перед людьми, которые от Бога поставлены ему в наставники и начальники.

Паисий несколько времени говорил в том же елейном тоне, но, не получая никакого поощрения со стороны своего слушателя ни словом, ни выражением лица, он вдруг оборвал свою речь и сказал грубым, вовсе не пастырским тоном:

— Чего же ты молчишь, как колода? Язык у тебя отняло, что ли?

— Что ж мне тебя перебивать, твое преподобие, — отвечал Лукьян. — Говоришь ты сладко, словно соловей поет. Мягко ты стелешь, да жестко спать. В таком месте ты держал меня, что не токмо человека, а собаку или свинью грех посадить…

— И хуже еще будет тебе, коли будешь упорствовать. Лучше одному человеку вовсе погибнуть, чем тьмам, тобою соблазненным, быть вверженным в геенну огненную.

Паисий повторял в тысячный раз аргумент всех инквизиторов. Но для Лукьяна в его словах было нечто новое. Он никогда не думал о своей ответственности за доверившиеся ему души и был поражен.

Отступив шаг назад и прижав руки к груди, он поднял глаза кверху.

— Господи! — воскликнул он в волнении, — если не твою правду возвещал я людям, если не во спасение, а в погибель братьям моим были мои слова, то молю, как награды, за всю мою ревность о тебе, за муки и поругания — их же претерпел во имя твое, — порази меня гневом своим, отними мой греховодный язык, закрой темнотою глаза мои, чтобы не читали они блудно словеса твои, иссуши руки мои, чтобы не воздымал я их к тебе в неугодной молитве!

Он замолчал. Вспыхнувшее на минуту лицо его побледнело. Опустив ресницы и руки, он с верою и трепетом ждал.

Он был великолепен в эту минуту, и не одну сотню душ потряс и увлек бы он, если бы стоял перед толпою.

Но на него смотрела пара рысьих глазок Паисия, который был застрахован от увлечения.

— Не юродствуй, — крикнул он. — Не для кого. О себе подумай и о семье. Я тебя сгною в твоей норе, ты у меня света божьего не увидишь. В Сибирь, на каторгу я тебя угоню, коли не покаешься.

— Над телом вы властны, а над Душою владыка один Бог, — сказал Лукьян. — Делай что можешь худшее. Кровью мучеников плодилась церковь, когда была воистину Христовою. Будет плодиться и теперь, вернувшись к Христу.

Паисий закусил свои тонкие губы от бешенства. Ему захотелось броситься и топтать ногами этого дерзкого упрямца, презиравшего и его и его громы. Но он сдержал себя. Оставалось последнее средство, и он хотел испытать его прежде, чем признать себя побежденным.

Он выпил стакан воды и, взяв в руку перо, написал несколько строк на большом листе бумаги.

Лукьян машинально следил за его пером, выводившим крупным четким почерком строку за строкой. При своей старческой дальнозоркости он разобрал заглавную строку, где стояло: «Я, нижеподписавшийся, Лукьян Петров, сим объявляю…»

Дальше он не мог разобрать и не старался, сообразив, что это, должно быть, протокол допроса, который ему придется подписать.

Окончив работу, Паисий встал из-за стола и сказал примирительным тоном:

— Послушай, Лукьян, ты человек умный и не станешь губить себя попусту. Мы не хотим тебе зла и веры твоей, какая там она у тебя ни есть, мы насиловать не хотим. Верь себе и молись, как знаешь. Мы тебя неволить не хотим. Но мы поставлены от Бога и царя блюсти православие. Ты у нас завел эту ересь — новое это учение, что ли. До тебя у нас этого не было. Епархия примерная была, и без тебя опять будет примерной. Нам только этого и нужно. Вот, подпиши эту бумагу, в которой сказано, что ты от проповеди и совращения обещаешь воздержаться, и присягни вот на этом кресте, и мы отпустим тебя с миром, и ни тебе, ни твоей семье не будет никакого притеснения.

Одной рукой он подавал Лукьяну крест, другой подсовывал бумагу.

Лукьян отстранил рукою крест и даже не посмотрел на бумагу.

— Лицемер, — сказал он, — так вот твоя ревность о вере! чтобы перед начальством выслуживаться! Отойди от меня, искуситель. Не соблазнишь ты меня льстивыми обещаниями, как не соблазнил угрозами.

Лицо Паисия исказилось, глаза позеленели от бешенства. Он поднял над головою крест и с размаху ударил им плашмя по лицу Лукьяна.

Старик пошатнулся. Кровь выступила у него на лице. Но он устоял на ногах.

— На хорошее дело ты крест с собою носишь, — проговорил он, поднимая руку, чтобы защититься от нового удара.

Но Паисий его не слушал.

— Арефьев, сторож, кто там! — закричал он.- Сюда! Бери его, тащи его, мерзавца, в карцер. Пусть он сгниет у тебя там. Он на меня поднял руку.

Арефьев, дремавший в прихожей, быстро вбежал, как собака, которую натравили на зверя, и, схватив Лукьяна за ворот, вытолкал его за дверь, осыпая его пинками.

Он не выпускал его из рук до самой двери его камеры, и, перед тем как доставать ключ, он еще раз встряхнул его за ворот на расставание, точно жалея, что приятному развлечению наступил конец.

Он отворил дверь Лукьяновой клетки, которая во все это время ни разу не проветривалась, и оттуда повеяло таким удушающим зловонием, что Лукьян с ужасом отшатнулся. Неужели он прожил целых десять дней в этой клоаке? Ему показалось невозможным прожить там теперь и часу.

— Не пойду, — вскричал он, упираясь руками в косяк двери. — Сажай меня в такую клетку, где людей держать можно. Я к смотрителю хочу.

— А вот этого не хочешь ли, вместо смотрителя? — сказал Арефьев, ударив его ключом по голове.

Лукьян схватил его за руку и неожиданным движением вырвал ключ и отбросил его шагов на двадцать по коридору.

Арефьев бросился на него с кулаками, стараясь впихнуть его в клетку, но Лукьян боролся, как человек, которого хотят столкнуть в пропасть, и такова была сила отчаяния, что, несмотря на его физическую слабость, сторож не мог с ним справиться. Тогда он дал свисток, и к нему прибежало два других сторожа из соседних коридоров. Они все трое набросились на Лукьяна, колотя его кулаками, ключами по голове, по шее, по чем попало. В минуту он был опрокинут и смят, и Арефьев, совершенно остервенясь и не помня себя, стал бить и топтать его ногами. Товарищи, старались оттащить его, опасаясь, чтобы он как-нибудь не убил своего арестанта и не подвел их всех под неприятность. Точно освирепевший бульдог, оттянутый за ошейник от своей жертвы, Арефьев старался освободиться из их рук, чтобы снова дорваться до Лукьяна.

— Эк тебя разобрало, — урезонивал его старший унтер. — Аль забыл про Денисова? Ну наклади ему в загривок, коли провинился. А зачем же калечить? — продолжал он наставительно. — Тебе же потом достанется.

Про Арефьева сами сторожа говорили, что он не человек, а зверь. Если б его не покрывало начальство, ему давно бы следовало гулять по Владимирке за свое кровопийство и издевательство над своими жертвами, из которых Денисов был самой свежей.

— Пустите, не трону, — сказал Арефьев остепенясь.

Товарищи выпустили его из рук, но все еще недоверчиво следили за ним глазами, боясь, чтобы им снова не овладело то, что они называли дурью. Но Арефьев возвратился в свое нормальное состояние.

Лукьян лежал неподвижно и тяжело сопел, точно загнанный конь. Унтер взял его за ворот полукафтанья и потащил, как мешок, в камеру.

— Ну, запирай поскорей. Нам нужно на свои места, — сказал он Арефьеву.

Тот взялся за скобу тяжелой дубовой двери, окованной вдоль и крест-накрест железными скобами, и со всего размаха захлопнул ее.

Он не заметил, или сделал вид, что не заметил, что арестант был не вполне втащен в камеру. Правый его носок зацепился за косяк и неминуемо должен был попасть под удар двери.

Раздирающий крик раздался изнутри камеры. Унтер отворил дверь, чтобы узнать, что случилось. Лукьян корчился от боли и судорожно дергал правой ногою.

— Что, пальчики прищемило? Сам виноват, что не подобрал, — сказал он рассудительно и прибавил в виде утешения: — Ничего, до свадьбы заживет. «Такому старику следует, впрочем, сказать: не до свадьбы, а до могилы», — заметил он про себя, на этот раз совершенно основательно.

От страшной боли Лукьян долго не мог прийти в себя. Нога его горела, точно в огне, и ныла, как тысяча больных зубов. Ступня его была раздроблена ударом тяжелой двери, несмотря на толстые сапоги. Крови не было видно. Но вся ступня страшно распухла от внутреннего излияния, и сжимаемая сапогом нога ныла и болела до одурения.

Прислонившись спиной к стене, Лукьян начал тихо стонать. Арефьев слышал эти стоны, но не обратил на них внимания: после хорошей встрепки арестанту полагается стонать.

В полдень он занес ему его дневную порцию: кусок хлеба и кружку воды, и поставил с ним рядом.

Закрыв наполовину глаза, Лукьян продолжал стонать.

— Что, восчувствовал? — сказал Арефьев. — Будешь знать вперед, как у меня буянить.

Лукьян не пошевельнулся и не дотронулся весь день до хлеба, предоставив его на съедение своим отвратительным сотоварищам по заключению.

К ночи его ноге как будто полегчало. Боль унялась, точно ступня задеревенела или замерзла. Голень, правда, начала теперь ныть и гореть, но не так сильно, как прежде ступня. Лукьян мог даже забыться под утро полудремотою. Сон освежил его, и на другой день он мог съесть часть своего хлеба. Но к вечеру ему опять стало хуже, а за ночь он расхворался совсем. Его бросало то в жар, то в озноб, голова была как в чаду. На язык подвертывались бессмысленные слова. У него начиналась горячка.

Когда на следующий день Арефьев принес ему обед, то он застал его в бреду, с воспаленным лицом и дикими глазами. Горячка была в самом разгаре. Арефьев испугался: ему грозила новая «история», между тем как старая была еще свежа в памяти. Он запер клетку и, сдав ключи подручному, собрался идти к острожному фельдшеру, тихонько позвать его к больному, которого он решил перенести в лучшую клетку, чтобы он как-нибудь не окочурился у него на руках, как Денисов. Но в это время в коридор вошел сам смотритель и сурово крикнул ему:

— Что ты со штундистом наделал, мерзавец?

— Ничего, ваше благородие, — ответил Арефьев, вытягивая руки по швам. — Буянил он третьего дни, драться начал. Так мы его немножко тронули. Теперь отлеживается.

— Знаю я, как ты людей трогаешь, мерзавец, — сказал смотритель. — Где он у тебя, покажи.

Арефьев повел смотрителя к Лукьяновой двери и отворил камеру.

Смотритель не обратил внимания ни на зловоние, ни на отвратительную грязь клетки: это было в порядке вещей. Открыв широко дверь, чтобы осветить лучше камеру, он стал осматривать арестанта. На голове видна была запекшаяся кровь, лицо было покрыто синяками от жестоких побоев. Одна нога лежала в исковерканном, неестественном положении.

— Ишь как отделал… Опять под уголовщину подведешь, собака! — крикнул он, наградив своего верного слугу здоровой зуботычиной.

Арефьев встряхнул головою, не смея защищаться.

— Сам драться полез, ваше благородие, — оправдывался он.

— А ногу-то, ногу зачем ему исковеркал, мерзавец? — наступал на него смотритель.

— Нечаянно дверью защемило, ваше благородие,- сказал Арефьев, отстраняясь от нового удара.

— Чего ж ты фельдшера не позвал, скотина?

— Сейчас заметил и шел звать, — сказал Арефьев.

— Ну, ступай зови.

Явился острожный фельдшер и объяснил, что у арестанта сильная горячка и что его немедленно нужно перенести в больничную палату. Принесли одеяло, и четыре сторожа перенесли Лукьяна в правый корпус, где находилось больничное отделение. Когда его стали раздевать, то правый сапог пришлось разрезать, так как снять его не было возможности.

Взглянув на ногу, фельдшер только засвистал сквозь зубы и покачал головою. Нога была вся темно-багровая, с черными подтеками. Он предвидел необходимость ампутации. Городской доктор, заезжавший в больницу на часок по послеобедам, подтвердил то же и предложил смотрителю перевести труднобольного к себе, в городскую больницу, на что смотритель тотчас же согласился. В бумаге, с которой он отправлял арестанта, не было сказано ни слова о побоях, бывших причиной увечья, и болезнь была выставлена как следствие случайного раздробления ступни, защемленной по неосторожности самого арестанта при запирании двери его камеры. Смотритель всегда покрывал своего верного слугу: ему полезен был «для поддержания дисциплины» этот зверь, готовый растерзать по первому знаку всякого, кого ему укажут. За это можно было смотреть сквозь пальцы, если он терзал иногда людей без приказания, для собственного удовольствия.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s