Книга — Штундист Павел Руденко. С.М.Степняк-Кравчинский. Глава 23

Церковь была полна народу. Все ожидали чего-то необыкновенного, и только совсем дряхлые старики да больные остались дома. Когда Галя пришла с отцом и матерью, церковь была почти полна. Ей не хотелось оставаться на виду. Протискавшись кое-как сквозь толпу, она пробралась в задний угол, где ее никому не было видно, но откуда она могла видеть все. Рядом с ней оказалась Ярина.

— А ведь штундарей, говорят, на колени посреди церкви поставят и перед всем народом каяться велят, — шепнула она.

— Что ты! — встревожилась Галя.

— Дьячок сказывал. Поставят на колени и велят говорить на себя всякие слова. А кто не захочет, того попы свечками подпекать будут.

— В церкви-то? Что ты мелешь! — сказала Галя.

— Верно говорю, — настаивала Ярина. — Кому и знать, как не дьячку? А Павлу твоему, говорят, уже и-и! как досталось! Он в церковь не хотел идти. Уперся; «Убейте, говорит, а не пойду идолам кланяться». Они ведь иконы идолами зовут.

Галя испуганно слушала. В словах Ярины было что-то напоминавшее ей Павла.

— Ну, ну, говори! Что же? — понукала она подругу, которая замолчала, засмотревшись на входившего в это время Панаса.

— Ну так вот. «Не хочу, говорит, идти вашим идолам кланяться». Они его тащить, а он не идет. Ну, началась тут драка, и его, бедного, так избили, что, говорят, теперь при смерти лежит. Глаз вышибли, ногу сломали и два ребра.

— Ах, боже мой! — прошептала Галя. — Да не может быть!

— Кум Терентий рассказывал. Он ему ногу правил и на глаз примочку ставил.

В это время у входа произошла некоторая суматоха, и в церковь вошла кучка штундистов, среди которых выделялась высокая, красивая фигура Павла.

— Ах, да вот и он сам. Спроси самого, — сказала Ярина, забыв, что говорила за минуту.

Гале было не до того, чтобы разбираться. Она ужасно обрадовалась, увидевши Павла. Он был цел и невредим, и в нем было сегодня что-то особенно бодрое, торжественное. Таким она его никогда не видала.

Попы были уже в ризнице, но обедня еще не начиналась. Павел обвел глазами толпу. На мгновение взгляд его остановился на Гале, но тотчас скользнул дальше, и лицо его осталось таким же строгим, сосредоточенным и торжественным, как было прежде.

Сердце Гали екнуло: «Ему теперь не до меня», — подумала она, и ей стало грустно. Она так жалела его в эту минуту, и ей хотелось бы, чтоб он это знал. Но он уже не оборачивался более в ее сторону.

Вскоре к паперти подъехала старинная четырехместная карета, и из нее вышел старый генерал в мундире и орденах — отец Валериана. Сам Валериан не утерпел и приехал вместе со своими. Тотчас же началась обедня, которую служили соборно, торжественно и длинно. Но мало кто молился. Все ждали с нетерпением окончания службы, когда должно было начаться настоящее «представление», хотя никто еще не знал наверное, в чем оно будет состоять.

Вот обедня кончилась. Занавесь задернулась. Попы ушли в уборную, где они сняли парчовые и золотые ризы. Дьячок поставил на амвоне аналой. Готовилась проповедь. Через несколько минут Паисий, в подряснике, вышел и, слегка поклонившись толпе и специально генералу, занял место у аналоя. Он очень был польщен присутствием благородной публики, и рад был случаю, и намерен был отличиться.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа…

Толпа зашевелилась и придвинулась ближе. Многие откашлялись, точно им самим предстояло говорить.

— Истинно глаголет Господь: «Напиши сие для памяти в книгу и внуши Иисусу, что я совершенно изглажу память амалекитян из поднебесной».

И глаголет сын божий: «Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию».

И где же сии амалекиты, о коих говорится в Писании? В пустынях Аравии? Нет, братья, они здесь, среди нас. Вот они! — Он протянул руку по направлению к штундистам и замер в величественной позе, любуясь своим ораторским эффектом.

— Сии омраченные нечестивцы, возмнившись и вознесясь невежественным умом, вздумали, в продерзости своей, отметать церковь, священство, святые иконы и нашу православную веру. Разберем сие, братья, по статьям.

Он разложил по соломинке учение штундистов и стал разбирать его по статьям, сыпля текстами и ссылками на святых отцов, щеголяя своей теологической ученостью перед образованной частью публики.

Мужики таращили глаза, ничего не понимая. «Вот оно, заклинание-то, и есть», — думали они.

Но у Паисия были и другие орудия.

Разметав твердыню своих противников и не оставив камня на камне, Паисий разгладил бороду, потер свои белые руки и уже другим тоном начал:

— Видите, братья, сколь много темноты в учении сих лжеучителей.

Православные чувствовали сами великую темноту в головах и готовы были поверить этому на слово.

— И что же творят? Иконы святые поругают, на дрова колют, в огонь вметают, горшки покрывают, святые просфоры на снедь псам выбрасывают!

По церкви пробежал ропот ужаса. Это православные понимали.

— И что же? Мы будем дозволять? Будем терпеть, как ругаются над святыней эти еретики, богохульники?

Паисий понемногу увлекся и, забыв про благородную половину своих слушателей, принялся ругать штундистов, сперва по-ученому, называя их и семенем иродовым, и костью, и плевелами, а потом, перейдя на более простой и понятный слушателям язык, стал ругаться совершенно попросту, обзывая их аспидами, христопродавцами, мерзавцами, бусурманами и анафемами. В самый разгар речи глаза Паисия упали на хмурое лицо Валериана и его отца, которые стояли в передних рядах и были, видимо, возмущены грубостью проповедника.

Паисий смутился и замялся на полуслове. Он очень дорожил мнением благородной публики. Он, впрочем, скоро оправился и кое-как закруглил фразу. Но заключение проповеди вышло какое-то слабое. Он раздвоился и, желая угодить и чистой и черной публике своей, не угодил никому. Только отец Василий был безгранично и одинаково всем доволен. Он не спускал все время умиленного взгляда с проповедника, чамкал от удовольствия губами и при каждом тексте или резкой выходке шептал про себя:

— Ловко! Так их, так их, анафем!

— Аминь, — провозгласил наконец Паисий и с легким наклонением головы юркнул в ризницу.

Затворив за собою дверь, он опустился на кресло и тяжело вздохнул. Он был недоволен своей проповедью и собою. А теперь, как нарочно, ему приходили в голову мысли и выражения одно другого лучше, пока он сидел тут, бледный не от усталости, а от злости. Такой был случай, и упустить его! Ему нередко приходилось бывать в таком настроении после своих проповедей: вихрастый служка знал это хорошо и старался не попадаться ему под руку. Но никогда так не бесился он, как сегодня.

Паисий не замечал, как минуты бежали за минутами, и не удивлялся, что ни отец Василий, ни дьячок не приходят в ризницу.

Они оставались в церкви, где в это время совершалось кое-что совершенно непредвиденное.

Когда Паисий скрылся, народ стоял несколько минут в недоумении, расходиться ли, или нет? Все шли в церковь в ожидании чего-то необыкновенного, и вдруг они услышали посредственную проповедь — и больше ничего. Все стояли в нерешительности и чего-то ждали.

Галя посмотрела на Павла.

Лицо ее то бледнело, то вспыхивало от какой-то внутренней борьбы. Она волновалась, точно его чувства передались ей по невидимой электрической проволоке. Ей стало страшно и тоскливо, точно ей самой предстояло что-то сделать, и она стыдилась, и робела, и не могла.

Павел подвинулся вперед и, сделав над собой невероятное усилие, вскричал:

— Православные, позвольте слово молвить!

Галя так и ахнула. По церкви пробежало волнение. Все глаза устремились на Павла.

— Ах ты анафема, вот что выдумал! Да как у тебя язык повернулся заговорить в храме Божием? — раздался сердитый окрик отца Василия.

Но в это время к нему подошел Валериан.

— Да отчего бы вам, батюшка, не позволить? — шепнул он. — Ведь вы же его потом в лоск положить можете. А то скажут люди, что вы побоялись с ним в состязание вступить.

— Что? Чтоб я, иерей, побоялся в препирательство вступить с этим сиволапым? Да я скорей… — он хотел сказать: морду ему исковеркаю, но вовремя удержался и сказал с неожиданной для всех сдержанностью: — Ну хорошо, можешь говорить. Послушаем, чему ты нас поучать хочешь. Хоть и сдается, что ты как будто молоденек для этого.

Это было умно и просто.

Отец Василий не мог бы ругательствами так испортить для Павла его аудиторию. Павел это почувствовал, и волнение его настолько усилилось, что несколько секунд он не мог выговорить ни слова. Крупные капли пота выступили у него на лице. На него жалко было смотреть.

— Чего боишься? — шепнула ему Ульяна. — Бог внушит тебе, что говорить.

Павел встрепенулся.

— Господи вседержителю, ты, отверзавший уста немым, развяжи язык мой, да не посрамлю имени твоего!

Он хотел сказать это про себя, но, неожиданно для самого себя, проговорил это громко. Опять волна симпатии хлынула в его сторону, и робость его как рукой сняло. Краска вернулась на его щеки. Исчезли спазмы в горле. Он поднял голову и заговорил смело и вольно, точно он стоял перед простым штундистским собранием!

— Братья, не мне, темному человеку, поучать вас. А хочу слово молвить про нашу веру, про гонимую, чтоб вы видели, какая она взаправду есть, и уж тогда судите нас по-праведному и по совести, как вам Бог на сердце положит.

Он на минуту остановился, чтобы перевести дыхание.

Народ отступил от него на несколько шагов, так что теперь он стоял в середине маленького круга, на виду у всех. В передних рядах, которые теперь стали задними, «чистая» публика поднималась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть нового проповедника. Галя протискалась поближе, толкая перед собой Ярину, чтобы самой ловче прятаться за ее спиной. Она не сводила с Павла глаз, следя за каждым его движением, ловя каждое слово. С первых же звуков его голоса она успокоилась за него и теперь вся отдалась любопытству и удивлению. Все это было так ново и неожиданно. До сих пор она видела Павла робким, влюбленным, который был весь в ее руках и ее власти. Одним своим словом она могла сделать его счастливым или несчастным. Теперь он от нее ушел. Он стал совсем не такой, а какой-то большой, сильный, смелый, которому все почему-то уступают первое место.

Павел говорил о том, что неверно называют их веру новою.

— Из всех вер наша самая старая, — сказал он, — потому что начиналась она, когда Христос по земле ходил, и в том наша вера и есть, чтобы Христово учение нам познать и воочию, как бы апостолы, видеть сподобиться.

— Ишь чего захотел! — проговорил отец Василий вполголоса, чем вызвал легкое хихикание со стороны своих соседей.

Павел обернулся в их сторону.

— Истинно говорю вам, если уверуете в Христа, все это вам переложится.

Смех мгновенно прекратился. Слова молодого штундиста звучали такой искренностью, что приковывали внимание всех. Даже в глазах отца Василия заиграло любопытство.

— Братья, христиане мы зовемся, и Христом мы живы. Что бы мы были без него? Он, спаситель наш, оставил небесные чертоги, и Бог, царь всего, воплотился, на землю пришел, стал простым человеком, чтоб словом своим нас обучить и наставить, как детей своих, с кротостью и терпением. Апостолов собрал он к себе и поучал их, как любить друг друга и служить человекам. Денно и нощно поучал он их, чтобы они нас потом обучить могли. Из-за нас сподобил их Христос видеть лицо свое, и свои речи святые слушать, и пил, и ел с ними. Видели они его, и они, и жены некие слушали его денно и нощно. И прощал он их и не взыскивал, что не разумели они его. Потому — простые они были люди, рыбаки, плотники, сказать к примеру — мужики, как мы, грешные.

Павел на минуту приостановился для большей вразумительности, обводя своих слушателей глазами.

— Вишь ты! — раздалось где-то удивленное и на этот раз сочувственное восклицание.

Этого попы никогда не говорили своей пастве. Павел успел вполне овладеть вниманием и сочувствием своих слушателей.

— Да, братья, — повторил он, — простые они были люди, как мы, неученые. Потом они уже уразумели все, когда им свыше то послано было. А тогда не понимали, кто с ними и какое им от Бога счастье. И огорчили они его неразумением, и когда он предан был в руки врагов, они все изменили ему, и бросили его, и разбежались, и отреклись от него. Нет чтобы пойти вместе с ним и сказать: «Вот мы тут все», и помереть на глазах его с радостью.

Голос его оборвался от волнения. В глубокой тишине по церкви пронесся вздох Гали.

«Ах, как хорошо было бы жить тогда! — мелькнуло у нее в голове. — Я бы не убежала».

Она была глубоко растрогана. Все, что Павел говорил, она давно слыхала и заучивала в школе. Но теперь это казалось чем-то совершенно живым, чего она никогда не подозревала. И ей хотелось слушать еще и еще, без конца.

— И схватили его, всеми покинутого, — продолжал Павел, — и стали его мучить и на смерть повели. О братья, велика эта любовь! Кто, к примеру, из-за сына родного, или отца, или матери даст себе руку отрубить, глаз выколоть, палец один отрезать? А он для нас всего себя на мученье отдал. Он, царь неба и земли! Единым словом мог свести к себе легион ангелов, он дал себя пригвоздить к кресту, и рвали гвозди его тело, и жажда палила его, и он мучился и терпел, он — царь неба и земли!

В церкви раздались тяжелые вздохи. Как это все было ужасно! Глубокое чувство оратора передалось слушателям, которым казалось, что они видят перед собой пригвожденного к кресту страдальца.

— А для чего все это было? — продолжал Павел, возвышая голос, чтобы покрыть эти звуки скорби. — Для чего он, спаситель наш, мучился? Для того, чтобы избавить нас от греха, всех нас, что вот тут стоим, малых и больших, и тех, что после нас будут и что были перед нами. И это еще не все, братья, что он сделал, — воскликнул Павел ликующим голосом. — Больше того он сделал для нас! Мало того, что он нам евангелие послал, где все сказано, как нам жить. Он сам среди нас остался. Веруйте только, и он невидимо с вами. Он тут, среди нас, невидимо присутствует теперь, как мы вот собрались во имя его, он, тот самый, что распинался за нас в Иерусалиме. И всякому доступ к нему есть. Захоти только протянуться к нему рука, и он возьмет и поведет, будь ты мудрый, как царь Соломон, или темный, простой человек, первый владыка или последний нищий, праведник или последний грешник и злодей, — мужик, баба, девка простая — всех он зовет, всех примет, как детей дорогих. Всем он протягивает свои объятия, иди только, познай его в сердце своем, возлюби его, как он тебя любит, не противься ему, не будь ему чужанином, и он будет с тобою невидимо, как был видимо с учениками. И сойдут небеса в твою душу и любовь неизреченна, и райские голоса ты услышишь в душе своей, и, на земле будучи, узнаешь ты радости небесные, когда праведные Бога узрят.

Радостный гул пробежал по толпе. Она теперь верила каждому слову оратора и с трепетом и надеждой ждала от него нового откровения.

— О братья и сестры любезные, — воскликнул Павел с растущим волнением, — не учить я вас мню. Я — как ребенок, которого бы царь, владыка земной, поманил в свой золотой чертог, и показал ему все дива, и отпустил потом, и велел всем рассказать. Приходите! всем место уготовано. Ворота открыты. Сам хозяин стоит там и зовет нас. Идите прямо. Не взывайте к святым, чтобы заступились и слово за вас замолвили. Зачем? Это у земных владык нужны заступники, чтоб попросили за вас. А зачем они, когда он, царь наш, он тут с нами всегда и вовеки всюду? И ко всякому преклонит он ухо свое. Зачем храмы? Зачем ему все это? Вас возлюбил он, души ваши ищет он. Их несите ему в дар, и никого не оттолкнет он.

Он замолчал.

Где-то в углу раздались рыдания.

То всхлипывала Ярина, прижавшись к плечу своей подруги.

Галя не плакала. Она стояла бледная, потрясенная, не будучи в состоянии сама понять, что в ней происходило. Одно она знала твердо и чувствовала всем своим существом, что теперь для нее начинается что-то новое, что старое для нее умерло, и вернуться к нему для нее невозможно. Павел открыл ей и ее саму, и себя, и новый мир нового Бога, живого, близкого, которого она до того не знала. Вернуться к старой жизни и к прежнему, казенному, чужому Богу она не могла, потому что их уже для нее не было.

Она стояла точно в оцепенении, и с нею вся толпа, которая не шевелилась, не думала расходиться, точно ожидая чего-то, собираясь к чему-то и не находя решимости.

— Что это, — раздался резким диссонансом чей-то голос с амвона, — церковь православная или еретическая молельня?

То говорил Паисий, который только что вышел из ризницы и застал конец речи Павла.

Все встрепенулись, точно пробужденные от сна. Отец Василий растерянно извинялся, объясняя, что он разрешил, что ничего из этого худого не будет, что он, Паисий, и не таких сокрушит…

Паисий даже не смотрел на него и молча, с нахмуренным лицом обводил глазами толпу, догадываясь по ее виду, какое сильное впечатление произвели слова еретика. Он был так зол, что не обратил внимания, что генерал подходил к нему с явным намерением заговорить. Он спустился с амвона и направился прямо к Павлу, перерезывая толпу, которая расступилась перед ним, давая ему дорогу.

Штундисты стояли тесной кучкой особо. Павел был впереди. Паисий подошел к нему совсем близко и с минуту пронизывал его упорным, ненавистным взглядом.

— Молодец, молодец, — сказал он громким шепотом. — Годишься в попы. Может, прямо архиереем тебя поставить?

Павел ничего не ответил. В белесоватых глазах Паисия вспыхивал и разгорался зловещий огонек.

— В храме против церкви и владык земных народ подстрекать! А знаешь, что за это бывает? — продолжал он тем же сдержанным шепотом.

— Не думал я об этом и думать не буду. Делайте что хотите со мной. Богу надлежит повиноваться больше, чем людям.

— Так. Слыхал я уж эти самые слова от одного вашего. Лукьяном прозывался. Теплый был человек. Эй, где старшина?

Старшина Савелий продрался сквозь толпу и предстал пред грозные очи маленького попика.

— Распорядись задержать его впредь до вызова его в город, — приказал он.

Староста кивнул головой сотскому, и они вдвоем подошли к Павлу, машинально сняв с себя кушаки. Павел протянул им руки.

— Вяжите! — сказал он.

— В церкви! — вскричал Валериан, протискиваясь вперед.- Батюшка, как вы допускаете такое поругание? — обратился он к Паисию.

— Не надо. На паперти свяжете, дураки! — сказал Паисий.

Но в это время в толпе произошло какое-то неожиданное движение. Народ сразу быстро повалил толпою к выходу, увлекая с собою и Валериана и Паисия с его двумя подручными. Павел, не желая дать виду, что он бежит, отступил к стенке и был совершенно оттиснут в задний угол.

Повернувшись направо, он вдруг заметил, как к нему пробиралась сквозь напиравшую толпу Галя, бледная, с решительным, как будто суровым лицом, — точь-в-точь какою он видел ее во сне.

— Павел! — прошептала она, когда они очутились близко. — Возьми и меня с собой. Куда ты, туда и я! Возьмешь?

Вместо ответа Павел взял ее за обе руки и поднял кверху полные слез благодарные глаза, шепча что-то губами.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как:
search previous next tag category expand menu location phone mail time cart zoom edit close