Книга — Штундист Павел Руденко. С.М.Степняк-Кравчинский. Глава 27

Дежурный внес парашку. Старший унтер-офицер окинул последним взглядом камеру, чтобы убедиться, что все обстоит благополучно, и вышел, замкнув за собою дверь. Партия была предоставлена самой себе до следующего утра. Иные тотчас же расположились на нарах и под нарами, и вскоре оттуда послышался громкий храп на всевозможные мотивы и тоны. Другие, усевшись, полуголые, у маленькой керосиновой лампочки, стоявшей на опрокинутом ведре, чинили разные свои лохмотья. В укромном углу, у стены, со стороны входной двери, расположился на полу маленький кружок из пяти человек, которые дулись в карты. От времени до времени слышался оттуда сдержанный шепот. В промежутках раздавалось бульканье плоской бутылочки, переходившей из рук в руки. Молчаливый татарин-майданщик сидел, упираясь руками в колени, и считал партии.

Галя уложилась, как могла, на лавке. Степан нашел свободное местечко немного поодаль. Павел примостился внизу, сидя, у стены. Пол был так невероятно грязен, что лечь на него было то же, что растянуться в вонючей луже.

— А с Лукьянушкой как раз что-то неладно, — сказала Галя. — Днем такой славный был, что любо было смотреть, а вот теперь опять затосковал, голубчик наш.

— Это оттого, что с чистого воздуха, — со вздохом сказал Павел. — Дух тут тяжелый какой. Ну да, Бог даст, обойдется.

Мальчику тяжело было дышать в этой переполненной народом комнате. Он был недоволен, обижен такой переменой к худшему и считал себя в полном праве разразиться громким ревом. Но после сытной груди и долгой прогулки на свежем воздухе его сильно клонило ко сну. и он не хотел откладывать этого удовольствия и потому, ограничившись недовольным бурчанием, он тихо засопел.

— Ну вот видишь, я говорил, — сказал Павел.

Галя успокоилась. Бережно положив мальчика к стенке, она легла с ним рядом, стараясь вытянуться, чтобы занимать как можно меньше места, и закрыла глаза. Но ей не спалось. Мальчик метался во сне, сбрасывая с себя материну кофточку, которой она его покрывала. Потом он проснулся и стал плакать. Гале хотелось встать и укачать его на руках, ходя по комнате, но она боялась, что потеряет свое место, если уйдет хоть на минутку. Свесив вниз ноги, она стала укачивать ребенка, припевая ему вполголоса малороссийские песни. Ребенок, казалось, успокоился.

— Песенник будешь, как батька! — любовно проговорила Галя.

Она положила мальчика возле себя и стала забываться сном, как он снова заплакал. На этот раз она унимала его долго и не спускала с рук, пока он не заснул крепко. Она сама чуть не валилась от сна и усталости, и едва только мальчик умостился в своем уголке, как она сама упала на дорожный мешок, служивший ей подушкой, и тотчас же заснула тяжелым сном полного изнеможения.

Сколько она проспала в эту страшную ночь, она не могла сказать. Тяжелое сознание действительности не покидало ее ни на минуту. Она помнила, что она в Сибири, что ее гонят в ссылку в какое-то бесконечно далекое нежилое место. Но зачем она попала в рудники? Павла осудили ведь на вечное поселение, а не в рудники. А она так и вовсе осуждена не была. Она — вольная, охотой идет за мужем. Зачем же ее в рудники пригнали? Ну да на все воля Божия. Нужно все терпеть. Не ей, а им грех бабу с ребенком в рудники посылать. Она была в арестантском костюме, с лопатою и что-то копала. В шахте было много всякого народа в таких же нарядах, как она, и все работали. Баб она не видела — все мужчины, только Павла между ними не было. Это отец Паисий так устроил по злобе, чтоб им не вместе работать. Рядом с ней стояла тачка, куда она бережно накладывала руду, чтоб не потревожить своего Лукьянушку, которого она уложила на той же повозочке. Он был спеленанный и чистенький, не то что на этапе. В шахте было темно. Что-то вроде не то факела, не то лампадки освещало тот угол шахты, где она работала. Кругом была густая темнота, наполненная шумом и криками: там, видимо, копошились люди.

Вдруг из этой темноты выделилась какая-то человеческая фигура и направилась к ней. Хотя она не видела ее, потому что стояла к ней спиной, но она чувствовала, как эта фигура все приближается, и понемногу ею начинал овладевать удручающий страх. Ей хотелось обернуться, хотелось бежать что есть мочи, но она не смела пошевельнуться с места и продолжала долбить руду. Фигура между тем стояла уже за ее спиною, и вдруг в ее ушах раздался грозный окрик:

— Так-то ты копаешь, ведьма киевская!

Галя обернулась. «Теперь уже все равно!» — подумала она и узнала голос конвойного, поручика Миронова. Только одет он был как-то странно и был очень свиреп. Никогда не думала она, что человеческое лицо может быть таким свирепым. Он был весь красный, страшно поводил усами, и из глаз его точно искры сыпались.

— Ребята, покажите-ка ей, как копать! — крикнул он.

Все побросали работу и с гиканьем и хохотом схватили ее и бросили в яму, которую она только что перед тем выкопала.

— Щенка ее брось к ней, чтоб ей не скучно было, — крикнул Миронов, и кто-то бросил на нее сверху мальчика, и со всех сторон на нее посыпались комки земли среди диких криков и дикого гоготанья.

Их закапывали живьем. Тяжелая земля давила ей грудь. Она задыхалась.

— Господи, приимли мою душу! — вскрикнула она — и проснулась. Но она не тотчас пришла в себя. Ей казалось, что она все еще во сне. В камере стон стоял от подавленного крика, площадной брани. Один из игроков смошенничал, и его товарищи тузили его в углу. Майданщик бросился их разнимать, рассыпая тумаки направо и налево.

— Будет вам, черти окаянные! — грозно закричал он. — Начальство накличите. За вас, чертей, отвечать придется. Этак и убить недолго.

Он вырвал провинившегося игрока из рук его остервенелых товарищей и толкнул его пинком в угол за свою стойку.

— Проспись, дурацкая башка, — сказал он, загораживая его своим грузным телом.

Игроки уселись по своим местам и стали сдавать карты.

Галя сидела на лавке и старалась прийти в себя. Рядом с ней Лукьянушка метался и плакал.

Она взяла его на руки и стала укачивать. Но он не унимался. Все его маленькое тельце было как в огне.

— Что с тобой, миленький, голубчик? — шептала она, чуть не плача сама. Ребенок только пуще метался,

Она повернула его лицом к лампочке, которая коптила на ведре, и у нее похолодело на сердце. Мальчик весь посинел, — как она думала, от крика. Он страшно таращил глаза и широко открывал ротик, точно рыбка, выброшенная из воды.

— Павел! Помогите, — вскричала Галя. — С Лукьянушкой беда.

Павел, свалившийся на кого-то во сне, вскочил на ноги.

— Смотри, помирает! — сказала Галя, и сама пришла в ужас от собственных слов.

— Что ты, Господь с тобой, — успокаивал ее Павел.

— Да нет, смотри же, смотри! — настаивала Галя. — Бедная моя головушка!

Она принялась возиться около мальчика, укачивая его, подбрасывая наверх, стараясь смеяться и развеселить его. Но ничего не помогало. Ребенок слабо кричал и раскрывал рот, глотая воздух. Он задыхался.

Галя думала, что она с ума сойдет.

Вдруг ее осенила счастливая мысль.

— К доктору, — вскричала она. — Сейчас, сию минуту.

— Да где ж его взять? — спросил Павел.

— Как, где? А Валериан Николаевич? Разве он конвойного не вылечил? Чего ж нам ломаться?

Галя напустилась на него ни за что ни про что, предположив, что он не хочет обращаться к Валериану из-за старой неприязни.

Не дожидаясь ответа, она бросилась к двери, спотыкаясь о тела спящих арестантов, устилавшие пол, как снопы на току, и принялась что есть мочи колотить в неё руками и ногами.

Первые всполошились игроки. Они быстро припрятали карты и испуганно обернулись к двери- Узнав, кто был причиной переполоха, они напустились на Галю с ругательствами. Но она, ничего не слушая, продолжала молотить в дверь.

— Да перестанешь ли ты, чертова перечница, — крикнул майданщик. — Весь этап всполошила. Начальство нагонишь. Пошла спать, дура, не то я тебя…

Он направился к ней с поднятыми кулаками. Павел загородил ее и готовился принять на себя удар. Степан тоже проснулся и, протирая глаза, шел к нему, спотыкаясь о спящих товарищей. Но в это время застучал засов и в двери показался конвойный.

Игроки быстро припали к земле, кто куда поспел, и сделали вид, что спят.

— Что за шум? Кто тут дебоширует? — крикнул поручик, входя. Но воздух был до того удушлив, что он отступил шаг назад и остановился у порога, держась за скобку двери, чтобы захлопнуть ее при первой возможности.

— Батюшка, у меня ребенок помирает, — вскричала Галя, переступая ногою через порог, чтобы не дать офицеру так скоро от нее уйти.

— Ну, так я ж тут при чем? Чего ж ты меня беспокоишь?

— Батюшка, позволь доктору показать, тому, что с господами идет. Один у меня. Первый. Позволь показать, — упрашивала Галя.

Дверь все время стояла полуоткрытая. Свежая, живительная струя проникала в эту нору, вытесняя удушающее зловоние. Но еще больше, чем зловония, арестанты боялись холода, против которого у них не было иной защиты, кроме жалких лохмотьев.

— Эй, затворяй дверь! Что ты нас морозить вздумала, — раздался изнутри какой-то сиплый голос.

— Затворяй, затворяй! Нечего там с офицером лясы точить, — иронически заметил другой.

Галя, с ребенком на руках, переступила порог и притворила за собой дверь. Она закутала в платок мальчика, чтоб он не простудился. Самой же ей было не до холода или простуды.

— Допусти, батюшка! — продолжала она молить. — Он из наших мест. Нашего барина бывшего сын. Он нас знает и всегда добр был до нас. Допусти! Век буду за тебя Бога молить.

— Нельзя, — отвечал Миронов, насупившись. — В больницу пойдешь завтра, как в город придем. А ссыльным нельзя лечить, не дозволяется. Не по закону.

— Да разве есть такой закон, чтоб матери смотреть, как у нее на руках ребенок помирает?

Конвойный насупился еще больше. Ему стало жалко бабы, да и Валериану хотелось доставить удовольствие. Он знал, что тот будет рад помочь своим землякам.

— Ну, подожди, — сказал он наконец. За Валерианом послали рассыльного.

— Шла бы ты в камеру. Чего на холоду стоишь? — сказал конвойный Гале, когда они остались вдвоем.

— Ничего, батюшка. Ребенку тут как будто полегчало.

И точно, когда через четверть часа пришел Валериан, то он нашел мальчика совершенно ожившим и оправившимся.

— Ребенок здоров, — сказал он. — Это с ним, верно, от спертого воздуха. Бывало это с ним прежде?

— Каждую ночь почитай он мечется. Да так, как сегодня, никогда не было.

— Ну, уж последняя ночь. Завтра в городе заночуем, — утешал ее Валериан.

— Да как же эту-то ночь мне с ним быть? Не дать ли ему снадобья какого?

Как крестьянка, она верила, что против всякой болезни есть свое снадобье.

— Ничего ему не нужно, — сказал Валериан и, отведя поручика в сторону, стал что-то говорить ему вполголоса.

— Ну нет, батюшка, извините, — громко запротестовал Миронов. — Этак вы меня под суд подведете за попущение. Она за уголовным идет и должна сидеть с уголовными. Переводить их в другие камеры строго воспрещается. Эй, молодка, ступай назад. Был тебе доктор. Довольно ты тут проклажалась.

Он отворил дверь в камеру и взял Галю за плечо. Но оттуда пахнуло таким страшным зловонием, что Галя отшатнулась. После того как она побыла на свежем воздухе, ей показалось, что ее толкают прямо в клоаку.

— Не пойду! — вскричала она, упираясь. — Я здесь ночь просижу.

— Что ты мелешь! — рассердился на нее конвойный. — Пошла!

Он толкнул ее в камеру и запер за нею дверь. Павел подошел к ней.

— Ну что? — спросил он.

В первую минуту Галя де могла ничего сказать: с ней чуть не сделалось дурно. Но она вспомнила про ребенка и превозмогла себя, — что станет с малюткой без ее ухода?

— Доктор говорит, что здоров. Только бы ночь эту перемочься.

— Ну и слава Богу, — сказал Павел.

Он успокоился и, снова усевшись на свое место, задремал, уронив голову на колени. Но Галя не могла спать. Все ее мысли были сосредоточены на ребенке. Он крепко заснул на свежем воздухе и не проснулся, когда с матерью вернулся в камеру. Галя сидела на лавке, держа его на коленях, полная одной думой: как бы поскорей прошла эта последняя, самая ужасная ночь и их снова выпустили из этой ямы на свет божий.

Понемногу ее чувствительность прекратилась. Она перестала замечать запах, но зато во всем теле она почувствовала какую-то тяжесть и тесноту в груди. От времени до времени по спине пробегал мороз, и кости как-то ныли. В голове мелькали бессвязные, отрывочные мысли не то полудремоты, не то начинающегося бреда. Ее соседка справа, тетка Лизавета, по прозванию Щука, потянулась и открыла глаза.

— Что, касатка, не спится? — добродушно сказала она.

Щука приговорена была к пятнадцати годам за двойное убийство, но была самой веселой бабой в партии.

— Над ребенком сокрушаешься? — продолжала Лизавета, и, поднявшись на локоть, она посмотрела на мальчика, который лежал с ее стороны, освещенный керосинового лампою, которая то вспыхивала, то притухала, точно в предсмертной агонии.

— Трудно с ребятами-то по этапам, — рассудительно заметила она. — Что их мрет тут, не приведи господи! Не ты первая, не ты последняя.

— Что вы говорите, грех вам! — сквозь слезы сказала Галя-

— Что ж, я ничего. Дай Бог ему здоровья. Мне что ему зла желать. Я только так. Коли помирает, отчего же не сказать?

Она повернулась к ней спиной и лежала не шевелясь, стараясь уснуть.

Лампа вспыхнула, бросив густой клубок дыма во всю вышину стекла, потом потемнела и, казалось, готова была потухнуть. В это время мальчик как-то странно засопел, точно в коклюше. Галя бросилась к нему и схватила его на руки. Он открыл глаза, жалобно запищал и закрыл глаза в изнеможении, тяжело дыша крошечной грудью. Галя с замиранием сердца следила за малейшим его движением,

— Утро! Господи, пошли скорее утро! — молила она. Но утро было далеко и не торопилось прийти к ней на помощь. Решетчатое окно зияло черной пастью. Маленькая керосиновая лампочка, которая, казалось, задыхалась под бременем тяжелых мутных паров, одна боролась с тьмою, бросая багровые мерцающие лучи на грязные стены, на бревенчатый закоптелый потолок и на грязный пол, весь устланный темными фигурами арестантов.

Игра в углу продолжалась. Но играло уже только двое записных картежников. Остальные разошлись спать, прикорнувши где кто мог. Галя видела перед собою угрюмую угловатую спину самого упорного игрока, который проиграл уже и все деньги, и паек, и казенное платье, за что ему предстояло на следующем же этапе выдержать порку. Но он все еще хотел играть.

— Нет, баста! — сказал его противник, бросая карты на дно опрокинутого ведра, служившего игральным столом. — Наигрались сегодня.

Он откинулся назад и потянулся, громко зевая. Это был маленький рыжий человечек, похожий с виду на мастерового.

— Еще раз, черт, — сказала спина угрюмо. — Последний.

— Много-то уж этих последних было, — сказал рыжий. — Будет.

— Сказываю, последний, дьявол! — настаивала спина.

— Будет. Не хочу. Спать пора.

— Ах ты карманщик проклятый! Обобрал, а теперь спать.

Лицо рыжего мгновенно исказилось бешенством. Не говоря ни слова, он нагнулся и вынул из-за голенища что-то длинное и блестящее: нож, который он ухитрился пронести сквозь всевозможные обыски.

Галя с испугом схватила мальчика на руки, чтоб уберечь его, в случае чего. А между тем в голове ее мелькало: «Ах, хоть бы задрались да начальство пришло. Всё хоть бы дверь отворили».

Но майданщик схватил рыжего за шиворот и так тряхнул его, что нож вывалился у него из рук.

— Вот только посмей у меня буянить, — шепнул он ему на ухо. — Все про тебя артели скажу.

— Отстань, свиное ухо! — огрызался рыжий.

Он поднял нож, спрятал его за голенище и ограничился уже одной руганью. Вскоре все затихло. Слышался только в разных углах храп арестантов да мерное падение капли с холодного отпотевшего потолка. А снаружи выл дьявольскими голосами страшный буран.

Темнота сгущалась. Лампочка еле мерцала, не имея уже силы вспыхивать. Все спало. Не спала только Галя. Считая минуты, она сидела на нарах, не спуская глаз с ребенка, лежавшего у нее на коленях. То ей казалось, что он помирает, и ей хотелось поднять шум и нести его снова к доктору. То она уверяла себя, что он спокойно спит, и она боялась пошевельнуться, чтобы не потревожить его.

Вдруг мальчик заметался и жалобно вскрикнул. Лизавета проснулась и, подняв голову, взглянула на ребенка.

— Помирает, — хладнокровно сказала она.

— Неправда, Бог не допустит. Грех вам это говорить, — твердила Галя.

Ребенок весь вздрогнул, точно электрическая искра пробежала по его маленькому телу. Потом он вытянулся и перестал шевелиться.

— Вот ему и лучше, — сказала Галя.

Лампочка вспыхнула в последний раз и потухла, наполнив воздух удушливым смрадом. В камере воцарился абсолютный мрак. Ребенок лежал бездыханный на руках матери. Едва зажженная и не успевшая разгореться жизнь потухла в темноте, как эта несчастная лампочка.

— Ну вот нам опять лучше. Вот мы и уснули, — причитала мать, укачивая быстро костеневшее тело. Она приложилась губами к маленькому личику. Оно было холодно, как лед.

Страшный, раздирающий вопль раздался в камере. Арестанты повскакали с мест.

— Что? Что такое? Кого убили? — раздавались в темноте испуганные голоса.

— Мальчика моего убили! — крикнула несчастная мать.

Наутро буран прекратился. В партии недосчитывалось четырех человек, которые отбились от своих и, очевидно, замерзли в поле и были занесены снегом. Но так как это были простые бродяги, то на их гибель Миронов не обратил никакого внимания. Даже их трупов не стали разыскивать. Он их отметил без вести пропавшими во время бурана и оставил этапному смотрителю распоряжение, чтоб, когда весной снег оттает и трупы будут найдены, он доложил об этом в якутское тюремное управление. Партия двинулась дальше.

Природа сжалилась над Галей. К утру у нее открылась настоящая горячка. Валериан упросил Миронова дать ей повозку на последний переход. Вместе с Павлом они закутали ее, как только могли, и в таком виде доставили в Якутск. Они ожидали, что тут будет конец их мытарствам и что они останутся в этом городе до весны, а может быть, и совсем. В бумаге относительно Павла и Валериана было сказано глухо, что они ссылаются в распоряжение начальства в Восточную Сибирь, без обозначения места ссылки. Они могли поэтому рассчитывать, что их оставят в самом Якутске. Но здесь их ожидал новый удар. В тюремном управлении, оказалось, уже лежала бумага из Петербурга, чтение которой вызвало плач и стоны. Почти половину партии предписывалось препроводить на ужасный остров Сахалин, который только что было предпринято обратить в каторжную колонию.

Разделение было произведено как будто наугад, без всякой видимой системы. Только политические все препровождались на проклятый остров. Из обыкновенных же ссыльных, часто из прикосновенных к одному и тому же делу, одни оставлялись в Сибири, других гнали добивать на убийственном, холодном и мертвом острове.

Степан оставался в Якутске. Что же касается Павла, то он был в числе отправляемых. Это было для него ужасным испытанием, потому что Галю необходимо было оставить в городской больнице. Валериан сказал ему, что она не выдержит этапного пути, если б даже ее и позволили взять с собою. Но у него между якутскими ссыльными оказались знакомые и товарищи, и он обещал Павлу, что она не останется без призору.

Через полгода она действительно присоединилась к нему на Сахалине.

— Вот, — сказал Павел, когда ему было прочтено решение, — исполнилось предсказание Лукьяна, что копье вонзится в мое сердце и сложу я кости в земле хлада, и голода, и смертной тоски.

Издание 1984 г.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как:
search previous next tag category expand menu location phone mail time cart zoom edit close